Сдержал Мишка своё слово. Ни словом, ни делом не обижал он Варю. Берег он её, словно вазу хрустальную. Домой с работы не шел – на крыльях летел. Помогать старался во всем. Сына, Сашку, с рук не спускал. А ведь и правда, изрос парнишка, совсем другой на лицо сделался. И волосики посветлее стали, и Мишкины черты в нём угадывались. Интересный такой стал, каждый день разный. Утром Мишка на работу уходит – Сашка один. Вечером возвращается- совсем другой ребенок. И с чего вдруг усомнился Миша в том, что его это сын?
Начало тут
И то правда, дурак он и есть.
Глаша взялась было опять к ним наведываться, мол, с мальцом помогу, но Мишка и на порог не пускал ее, и сам к ним старался шибко не ходить. Словно вычеркнул их всех из своей жизни. Что мать с отчимом, что братьев. Как говорится, чем дальше, тем роднее. Мол, сами справляемся.
Володя осенью в город подался, учиться.
Глаша плакала, не хотела его отпускать, да делать нечего. Пущщай, мол, хоть один он из вас, сынов моих, учёным будет.
Дома новые быстро ставились. Вот уже и до Мишкиного дома очередь дошла. Ох и старался он! Днями и ночами на той стройке пропадал. Охота было поскорее свой дом поставить, да чтобы материал получше был. Следил за стройкой внимательно, чтобы никто из работников не халтурил, не ерундил. Да там и так все на совесть работали, что и говорить. Для себя ведь делали.
Большие дома ставили, просторные. Не чета той избенке, где Миша с Варей жили. Ох и радовались Миша с Варей! Нет-нет, да пойдут глядеть на дом свой. Стоят, мечтают, что и как там будет. Молодые, счастливые.
Ваньша вскорости женился, да в соседнее село уехал. Осталась Глаша с Николаем вдвоём. Ох и тяжело ей было! Коля- то совсем в ту пору слёг, почти не вставал уже. Запурхалась с ним Глаша. Легко ли с лежачим мужиком управляться? Не смотри, что лежачий! Аппетит у Коли был- дай Бог каждому. Оттого и вес он имел не малый. Тяжелый он был, грузный, неповоротливый.
Надсадилась с ним Глаша. Какая бы она ни была, а по человечески жалко ее было. Даже Мишка стал забегать к матери, чтобы подсобить ей иной раз. Где с хозяйством поможет, где по огороду с тяпкой пробежит. И Варя, глядя на свекровь, тоже жалела ее. Тоже помогать приходила. Мачеха ей наказала, мол, помогай, Варя. С тебя не убудет, зато перед собой стыдиться не придётся. Какая бы она не была, а ведь мужу твоему она мать. Ещё неизвестно какими вы в старости станете.
Глаше хоть и не приятно было, что приходится от Варьки помощь принимать, а делать нечего. Бывало, сожмет губы в ниточку Глафира, глаза прищурит, и глядит на Варю исподлобья. Но от помощи не отказывалась. И сама нет-нет, да за Сашкой приглядит, пока Варя у нее в огороде пластается.
Глядит она на Сашку внимательно, а сама думает: то ли зря наговаривала она на Варьку-то? Вроде слева глянешь- а малец один в один Мишка.
А коли справа поглядеть, вроде и не Мишкин.
Но молчала, с разговорами не лезла, расспросов не устраивала. Как говорится, худой мир лучше доброй войны.
Быстро лето промелькнуло. Настала сырая, промозглая осень, а за ней и зима пришла.
Зима хоть и долгая, а за суетой и заботами тоже в один миг пролетает. Оглянуться не успели, как опять весна наступила. С весной новые заботы и хлопоты появились. Огород обихаживать надо, да дом новый до ума доводить.
Дружно бабоньки работали. С песнями, шутками да прибаутками. К осени заселялись семьи в новые дома. Хорошее время было, весёлое.
Уже в новом доме Варя дочку родила. Катериной назвали. Мишка счастливый был, что ты! Тут уж никаких сомнений нету, что его это дитя. Такая же светленькая девчонка уродилась, один в один Мишка. Едва ли не прозрачная вся, ажно светится. А крикливая какая была Катя! Голосистая, ну чисто певица. Ни днём, ни ночью покоя никому не давала, дурниной орала.
Мишка и ночами к ней вставал, качал, на руках носил, чтобы Варя хоть маленько отдохнула. Ничего, подросла маленько, так попроще стало. Уже не голосила так, но характер показывала. Привыкла всё рёвом брать.
Вся семья в одной избе на похороны собралась, когда помер Николай. Отмаялся, болезный. Итак долго пролежал. Последнее время вообще недвижимый он был, в беспамятстве. Видать, не прошла для него война и те ранения даром. Жить да жить бы ему еще, а вот поди ж ты!
Ваньша с женой приехали, да Володя из города явился. Редко он домой ездил, а тут как не приехать? Отец ведь родной. Не веселый повод для встречи, а делать нечего.
Суетились бабы, помогали. В летней кухне у Глаши дым коромыслом стоял, к поминальному обеду готовились.
После похорон посидели люди, помянули Николая, да расходиться стали. Варя с Мишкой и ребятишками уж затемно домой пришли. Пока всех откормили, пока прибрались, да сами посидели, вот время и пролетело.
Мишка выпил на поминках. Не сказать, что много шибко пил, а пьяненький сделался. Ноги заплетались, подкашивались, пока домой шёл. Домой с собой ему бутылку дали, а он не отказался, взял.
Сел за стол, наливает и пьёт. Варя молчком ему сало порезала, хлеба краюху дала, да капусты миску поставила.
Время уж позднее, спать пора. Варя ребятишек уложила, да на Мишку строжится, дескать, айда спать, Миша.
Схватил он её в охапку, к себе прижимает, ластится к ней, а она возьми, да оттолкни его! Мол, чего придумал, Мишка?
И какая муха его опять укусила? Ему бы угомониться, да спать лечь, а он раздухарился, гонор стал показывать. Дескать, брезгуешь мной, Варька? Не мил я тебе?
Варя ему говорит –ложись спать, Миша, а он уперся, и ни в какую. Мол, а чего это ты меня укладываешь, Варвара? Меня, значит, спать спровадишь, а сама к полюбовнику своему побежишь? Даром ли оттолкнула меня? Сговорились с Володькой-то, а, Варька? Наскучались поди-ка друг по другу-то? Сколь времени не виделись! Я ведь все видал, Варька! Видал, как он на тебя смотрел, да как ты на него зыркала. Как обнимались вы, тоже видал. Да ить все видали-то, Варя. Вы не шибко и скрывались, у всех на виду стояли.
Варя аж прикрикнула на него.
– Ты чего опять городишь-то, Мишка? Какой полюбовник? С кем я там обнималась? Залил шары-то свои, да мелешь, что ни попадя. А и то правда, мели, Емеля, твоя неделя. У брата твоего отец умер, а ты тут ерунду сочинять взялся! Я ить его так, как брата, по плечу похлопала. Твоя правда, люди все видали, что да как там было. Никто и не осудит меня, потому что ничего страшного не сделала я. Не за что меня судить. А то, что оттолкнула тебя – так дышать нечем! Почто это я пьяным духом твоим дышать должна? Я устала, еле на ногах стою, а ты привязался со своей любовью!
Не шибко выступал Мишка. Так, побарагозил маленько, да уторкала его Варя спать. А там и сама улеглась, потому что и правда, устала.
Утром Мишка повинился, опять прощения взялся у Вари просить. Мол, и сам не знаю, что нашло на меня. Ты прости меня, Варя. Я как выпью, так сам не свой делаюсь. Ещё и Володька явился. Вот хоть убей меня, Варя, а сделать я с собой ничего не могу.
Варя строго глянула на него, и сказала:
– А ты, Миша, коли от водки сам не свой делаешься, так и не пей. Коли тебе что мерещится, так креститься надо. Вот как пить не станешь, так и сам весь свой будешь, и мерещиться ничего не будет. Чем тебе Володька не угодил? Ладно, пока тут, в деревне, на глазах был! Его уж сколь времени нету, а ты всё не угомониться! Скоро тебе говорить можно, что не было ничего меж нами? Не было, быть не может, и не будет никогда!
Смолчал Миша, ничего не сказал Варе. Да и как скажешь о том, что ревность его изнутри гложет, съедает? Как вспомнит он то, что раньше было, аж трясти его начинает. На Сашку глянет – вроде и на него похож парнишка, а вроде и нет. А ну как и правда, не его это сын? А ну как правда, нагуляла его Варя, от брата, от Володьки прижила?
И на Вовку смотреть тошно было. Пока далеко он был, в городе своём, ещё ничего. А тут вот он, рядышком. На Варю смотрит, как кот на сметану.
Сам не свой ходил Мишка, пока не уехал Володя. Варе шагу ступить не давал, по пятам за ней ходил, да все на скандал нарывался. Куда пошла, зачем пошла?
Варя аж не выдержала один раз. Перед девятым днем пошла она к Глаше. Хочешь, не хочешь, а помогать надо. К обеду готовились они.
Тогда ведь все обеды дома отводили, а потому и готовились к этим мероприятиям загодя. Курицу зарубить, сварить. Лапши накатать, нарезать. Сдобу испечь, блины. Это кажется, что ничего сложного, а на деле попробуй, приготовь все вовремя. Чай, не столовая, обычный домишко. Хоть и много помощников, а и суеты не мало.
С самого утра ушла Варя к свекрови. Прибежала с работы, дома управилась, ребятишек у соседки оставила, чтобы под ногами не путались, да побежала. А там уж и другие бабы подтянулись. И Володька тут же, рядышком крутится. Где что подать, где принести.
Хоть и не веселое мероприятие, а все же живые люди. Сидят, разговаривают между собой, вспоминают покойного добрым словом. Где всплакнут, а где и захохочут. Громко, заливисто.
Мишка зашел в избу аккурат тогда, когда Володя что-то смешное рассказывал из своего детства. Там все хохотали, потому что рассказчик из Вовки был замечательный. И Варя смеялась вместе со всеми. Аж до слез смеялась. Мишка как глянул на нее, так она и замолчала. Только слезы вытерла, и отвернулась.
При всех, не стесняясь, прикрикнул на нее Мишка. Дескать, чего хохочешь, как полоумная? Весело тебе? А я помру, ты так же хохотать станешь?
Даже бабы одернули Мишку, мол, что ты, Миша? Ну посмеялась бабочка, что такого? Не век же теперь слезы лить?
Вечером дома пыль до потолка стояла. Так орал Мишка на Варю, что аж стены дрожали. И такая она, и сякая. А то, мол, не вижу я, что ты около Вовки трешься, хвостом своим крутишь! И он, гусь, тоже хорош. Нашли время хохотать, когда горе в семье! Бессовестные! А ведь и правда, Варька. Я-то помру, тоже радоваться и смеяться станешь!
Варя не молчала, огрызалась. Говорила ему, что такого и в помине нет, а коли ему, Мишке, кажется, так тут креститься надо. Мол, сколь живем с тобой, хоть раз повод я тебе давала? Что ты меня изводишь ревностью своей? Как же, помоет он! Я, мол, поперед тебя помру. А ты ещё и спрячешь у меня на могилке. И там, на том свете не дашь мне покоя с ревностью своей.
Уже и Вовка уехал, а Мишка все никак не успокоится. Глядит на Варю исподлобья, фыркает недовольно. И все-то ему не так, и все-то ему не этак. Потом уж поспокойнее стало, когда время прошло. И то нет-нет, да начинает плешь Варе проедать своей ревностью.
Да она и не связывалась с ним шибко. Знала, что поворчит, и успокоится. Такой он есть, и ничего с этим не поделать. Натура у него такая. Тут хоть есть вина, хоть нет ее, все одно найдет он повод для ворчания своего. К столбу приревнует, коли живого человека рядом не окажется.
Нет, не плохо они жили. Если бы не ревность эта Мишкина, так и вовсе хорошо бы было. Всем на зависть. Другие бабы, бывало, фонарями рукотворными себе дорогу подсвечивали, а Варю Мишка больше не трогал с того раза. Слово свое держал. Может понял, что негоже на жену руку поднимать, а может боялся гнева Анастасии Карповны. Только словами иной раз больнее ей прилетало, чем кулаком. От кулака хоть тело болит, а от слов душа ноет, да так больно, что хоть волком вой.
Хозяином Мишка хорошим был. Кругом порядок, чистота. Даже дрова, и те, так красиво в поленницы укладывал, что мужики, бывало, посмеивались над ним. Ровнехонько складывал, полено к полену. Плотно укладывал, да так, что и места мало дрова занимали, а входило в поленницу много. Так плотно лежали те дрова, что и зазора меж ними не было, и просвета не видать.
Молоток к молотку, топорик к топорику. На инструментах черенки ровненькие, аккуратные, гладенькие. Всё на своих местах.
И у Вари кругом порядок. В избе всегда прибрано, все постирано. Еда наварена, да все вкусное такое, что ум отъешь. Вроде ничего особенного, простая похлебка. Картошка, капуста, лук с морковкой, а так вкусно, словно колдовала над ней Варвара, и слова волшебные сказывала.
Хлеб- всем хлебам хлеб. Пышный, высокий. Напечет, бывало, по 6 больших круглых хлебов, а на неделю не хватает. Потому что и самим надо, и хозяйству тоже надо. Где собакам по хорошему куску перепадает, где коню и коровушкам. А уж про телят и говорить нечего. Каждому теленочку по куску в пойле размочит Варя, а они чавкают, пьют с удовольствием.
Хозяйство крепкое развели Варя с Мишей. И коровы с телятами, и свиньи с поросятами. Конь-то не свой был, колхозный, но стоял у них в сарае, чтобы проще было, удобнее.
Огород такой сажали, что ни конца, ни края ему не видать. У всех тогда большие огороды были. Это сейчас всё купить можно, да и не живёт никто на одной картошке. А тогда одной картошки столько сажали, что всё летишко спину на ней гнули.
А куда было деваться? Самим надо? Надо. Много картошки ели в то время. И в суп, и так. Где жареная, где варёная. Простая еда у людей была, без изысков. Что сам вырастишь, то на стол поставишь, и ешь. Лето припасиха, а зима – прибериха.
Мелочь скотине на корм шла. В предбаннике, в кухне летней досками место отгородят, и ссыпали туда эту картошку без счета. И подполья полные засыпались.
Тяжело было людям, что и говорить.
Продолжение ниже по ссылке
Спасибо за внимание. С вами как всегда, Язва Алтайская.
Я в МАХ
Я в ТГ