Октябрь в тот год выдался промозглый. С самого начала месяца зарядили дожди — мелкие, косые, назойливые. Дороги раскисли так, что трактор еле ползал. Листья облетели за одну неделю, и Глухово стало серым, голым, неуютным. Топили печи, и дым стлался по земле, смешиваясь с туманом.
Саша почти не выходил из дома. Он сидел у окна, смотрел на голые берёзы и пил чай с мятой — водку бросил, потому что от водки снились сны. А во сне приходил Витька. Он шёл по просёлку, волоча костыль, и не оборачивался. И Саша бежал за ним, кричал: «Витька, постой!» Но Витька уходил всё дальше, в серую мглу.
Маленького Витьку Нина кормила грудью, качала и пела песни, но пела не весёлые, а какие-то старые, бабушкины — про смерть и разлуку. Саша слушал и молчал.
Похороны состоялись через три дня после того, как нашли тело. Был конец сентября, но в день похорон небо затянуло низкими тучами, и моросил дождь — не переставая, с утра до вечера. Земля промёрзнуть ещё не успела, но была жирная, липкая, и могилу копали мужики из соседних сёл, ругаясь сквозь зубы.
Хоронили на краю кладбища, под старой ивой, которая летом давала густую тень, а теперь стояла голая, чёрная, с растрескавшейся корой. Ветви её свешивались, как мокрые верёвки.
Саша не пришёл. Нина пришла с ребёнком на руках — закутала его в тёплое одеяло, но сама промокла насквозь. Витькина мать, увидев её, закричала:
— Убирайся, убийца! Убери своего щенка! Не смей стоять над моим сыном!
Нина постояла с минуту, глядя на гроб, который опускали в яму. Губы её дрожали, но она не заплакала. Только перекрестилась мелко-мелко и пошла прочь. Сапоги вязли в грязи. Ребёнок заплакал.
Саша пришёл на могилу через неделю. В первых числах октября. День выдался ветреный, сухой, но холодный — первый намёк на зиму. Трава по утрам покрывалась инеем. Небо было высокое, серое, с рваными облаками.
Он взял поллитровку водки — не для себя, для Витьки — и стакан. Обулся в кирзачи, натянул брезентовый плащ и пошёл через поле. Ветер дул в лицо, сухой и колючий, заставлял щуриться.
Могила уже осела. Холмик был свежий, тёмный, на нём кое-где пробивалась пожухлая трава. Ни оградки, ни венков. Только букет увядших гвоздик, придавленных комом земли.
Саша смахнул с обелиска сухие листья, поставил стакан, налил до краёв.
— Здравствуй, Вить, — сказал он. Голос сел от ветра и от слов, которые он не говорил вслух. — Я не пью уже месяц. Но сегодня выпью.
Он вылил водку на могилу. Она впиталась в чёрную землю мгновенно, оставив тёмное пятно.
— Ты просил присмотреть за Ниной. Я присмотрел. — Саша усмехнулся, и эта усмешка была страшнее плача. — Ты сказал: «Чтоб никто не обижал». А кто обидел, Вить? Я? Или она? Или война? Или время, которое нас перепутало?
Ветер поднялся сильнее, зашелестел в голых ветвях ивы. Ива скрипела, как старая дверь.
— У тебя ведь нож был, — продолжал Саша. — Мать твоя сказала. Ты в тот день, когда вернулся, положил нож в карман. И на свадьбу пришёл с ножом. Почему ты не вынул его, Вить? Почему не зарезал меня? Я бы понял. Я бы даже спасибо сказал.
Тишина. Только ветер да редкий крик вороны.
— Потому что ты не убийца, — понял Саша. — А я убийца. Я убил тебя ещё до того, как ты ногу потерял. В тот миг, когда поцеловал Нину. А ты просто довёл до конца.
Он выпил сам — прямо из горла, обжигаясь. Водка пошла по жилам теплом, но не согрела.
Он постоял ещё немного. Ветер трепал полы плаща, бросал в лицо сухие листья. Небо стало темнеть — к вечеру.
— Прости меня, брат, — прошептал Саша. — Знаю, что прощения нет. Но ты там не злись. А я здесь... я здесь сам себя накажу. Каждый день. Каждую ночь.
Он повернулся и пошёл обратно. Поле было пустым, серым, и только чёрные силуэты голых деревьев торчали на горизонте, как пальцы.
Дома Нина не спала. Она сидела на кухне, кормила сына, и глаза у неё были красные. Лучина горела на столе — свет в деревне давали редко.
За окном завывал ветер. Где-то вдали, у леса, ухала сова. Осень набирала силу, обещая долгую, холодную зиму. Но до снега было ещё далеко.
А наутро Саша проснулся и понял: он никогда не будет счастлив. Потому что предательство — это не поступок. Это диагноз. И вылечить его может только смерть. Но смерть, как назло, выбрала другого.
В ту же неделю, когда земля окончательно промёрзла и по утрам лужи покрывались ледком, Саша посадил на могиле Витьки молодую берёзку — выкопал в лесу с комом земли, принёс на руках, обложил дёрном. Сказал Нине:
— Я буду ходить туда каждый год. Пока жив.
— Я с тобой, — ответила она.
— Нет, — сказал Саша. — Ты останешься здесь. С сыном. Это моя ноша.
Он поцеловал её в лоб — как когда-то Витька — и ушёл в поле. А по просёлку, в ту сторону, куда уходил когда-то Витька с костылём, теперь вела только одна дорога. И Саша знал, что рано или поздно он пройдёт её до конца.
Конец.