Не родись красивой 202
Зима 1933 года в лагере для политических осуждённых выдалась жёсткой, изнуряющей, словно сама земля решила дать человеку самое сложное испытание.
Мороз стоял такой, что воздух звенел, а деревья трещали. Птицы падали вниз, как камешки. Природа страдала, а люди всё равно шли на работу.
Их выводили затемно, когда небо ещё было глухим. Шли медленно, тяжело, кутаясь в тонкие, изношенные телогрейки. Снег скрипел сухо, остро, как стекло. И хотя активных несогласных с такой жизнью не просматривалось,
конвойные держали свои винтовки наизготове.
Команды звучали коротко, резко, без лишних слов. Никто не останавливался. Никто не ждал. Отставших окликали, подгоняли. Всё шло, как должно было идти —по установленному порядку.
Николай старался держать взгляд прямо, не задерживаясь на лицах. Но всё равно невольно замечал, как кто-то спотыкается, падает, поднимается с трудом. Как кашель, глухой и надсадный, разрывает тишину.
Коля отворачивался, сжимал зубы, понимал: сделать ничего нельзя.
Ни словом, ни делом. Здесь всё было устроено так, что человеческое участие не имело силы. Оставалось только стоять, считать, вести колонну — и молчать.
Но в этом молчании Коля мог благодарить Бога за то, что Кондрат сумел вырвать Ольгу из этой безжалостной, железной машины. За то, что её нет здесь, среди этих людей, среди этого холода, который ломает не только тело, но и душу. Пусть Ольга не совсем здорова и свобода не совсем полная, но она в тепле и заботе.
Коля писал ей редко. Старался не привлекать внимания,
Да и писать было почти не о чем.
Дни шли одинаково. Служба, мороз, работа, барак. Всё повторялось, будто жизнь застряла в одном и том же месте.
И всё же одна новость была.
Николай получил письмо от Кондрата. Тот благодарил его за новость о Пете, которая для него самого оказалась не просто важной, а по-настоящему счастливой. Писал, что женился, и теперь у мальчика есть не только отец, но и мать. Писал, что Петя растёт весёлым, здоровым, любознательным, и что он, Кондрат, ждёт Николая вместе с Ольгой в гости.
Когда Николай дочитал письмо, сердце у него дрогнуло и наполнилось теплом.
Он живо представил себе всё это: мальчика, Кондрата, который, видно, и вправду принял ребенка всем сердцем; новую жену брата, ставшую ребёнку матерью. И от одной этой мысли Николаю стало легче.
Но вместе с этим в нём жила и тревога.
Тревога за Ольгу была теперь с ним всегда. Она уже не накатывала бурно, как прежде, не душила внезапным страхом, а жила в нём тихо, постоянно, как живая боль, к которой человек не привыкает до конца. Николай слишком хорошо знал, как Ольга переживала за этого мальчика. Знал, что Петя стал ей не просто ребёнком, которого она когда-то пожалела, а по-настоящему родным, близким, почти неотделимым от неё самой. И потому, читая строки о весёлом, здоровом Пете, Николай радовался — и в ту же минуту думал о том, каково будет Ольге снова и снова жить с этой потерей в сердце.
И всё же своей мужской, трезвой логикой он рассудил так: Пете лучше будет с Кондратом и его новой женой, чем с больной, слабой Ольгой.
Эта мысль была горькой, но справедливой.
Конечно, Ольга никогда бы не бросила ребёнка. Никогда. Она бы из последних сил тянула его, берегла, кормила, укрывала собой от любой беды. В этом Николай не сомневался ни на минуту. Но ведь дело было не в её желании, а в её силах. А сил у неё было так мало, что, дай Бог, самой подняться, самой окрепнуть, самой выжить и вернуться к жизни не обломком, а живым человеком. И потому Николай не спорил в душе с тем, как всё сложилось. Не спорил, хотя знал, что для Ольги эта правда всё равно останется тяжёлой.
В ответном письме он поздравлял Кондрата с женитьбой. Писал сдержанно, по-братски, но искренне. Говорил, что они с Ольгой обязательно навестят их, обязательно приедут, как только станет возможно. Однако тут же понимал: случится это, скорее всего, ещё не скоро.
Николай не стал писать брату, что срок его службы уже подходит к концу. Даже на бумаге не хотел дразнить судьбу этими словами. Подходит — ещё не значит закончился. И уж тем более не значит, что его отпустят вовремя. Всё теперь упиралось в то, чего он не мог знать наверняка. Отпустят ли его? Не задержат ли под каким-нибудь предлогом? Не оставят ли ещё на неопределённое время, как это уже бывало с другими?
Он старался об этом не думать.
Потому, что чужая воля могла оказаться сильнее его ожидания.
И потому Николай учился жить так, как живут в долгом испытании: не заглядывать слишком далеко, держаться за сегодняшний день. Хотя больше всего на свете он, конечно, хотел одного — оказаться рядом с Ольгой. Жить. Дышать одним с нею воздухом и знать, что теперь уже никто их не разлучит.
**
После встречи с Николаем у Ольги будто появилась почва под ногами. Она знала: больше не одна в этом холодном, равнодушном мире. Николай жив. Николай любит её по-прежнему. И, несмотря ни на что, не отвернулся. Не испугался ни её слабости, ни болезни, ни её тяжёлой, надломленной судьбы. Даже такой — худой, больной, ещё не оправившейся — он принял её всей душой.
И единственное, о чём он просил, — жить.
Эта простая просьба вошла в Ольгу глубже всяких утешений. Не жалеть себя. Не угасать. Не отпускать рук. Жить. И Ольга, как ни тяжело действовала на неё новая разлука, как ни тоскливо бывало по вечерам, всё же находила в себе силы не только держаться за сегодняшний день, но и мечтать о будущем.
И мечты эти становились, как воздух.
Она представляла их совместную жизнь и этого хватало, чтобы внутри разгоралось тёплое, упорное желание выстоять. Эти мысли окрыляли её, подпитывали дух, помогали не пасть под тяжестью бессилия. Ольга во что бы то ни стало решила выкарабкаться. Подняться. Вернуть себе здоровье. И чем чаще Мария Юрьевна заводила с нею разговоры о будущем, тем яснее в самой Ольге складывалась мысль: надо восстановиться, надо стать крепкой, надо начать работать, чтобы не прийти к Николаю сломанной, беспомощной, зависимой от чужих рук.
Мария Юрьевна говорила ей прямо, без обходов:
— Мужу жена нужна крепкая да здоровая. Николай парень хороший. За такого обеими руками держаться надо. Ты ему должна дитё родить...
И тут же сама осеклась.
Слова вырвались у неё по привычной житейской правде, но, едва прозвучав, сразу отозвались неловкостью. Она слишком хорошо знала, как больно Ольге всё, что связано с ребёнком. Потому и старалась обычно обходить эту тему стороной, не бередить без нужды ту рану, которая, видно, ещё долго не затянется.
Но Ольга приняла этот тяжёлый разговор спокойно.
Лицо её чуть дрогнуло, но она не отвела взгляда и не замкнулась, как бывало прежде. Только тихо ответила:
— Если Бог даст... значит, будет.
Сказала — и сама почувствовала, как боль кольнула сердце.
- Мне бы на работу устроиться, — произнесла она.
Эта мысль возвращалась к ней снова и снова, как к чему-то необходимому, почти спасительному.