Не родись красивой 203
В один из вечеров Мария Юрьевна рассказывала о недавнем разговоре главного врача.
Тот жаловался, что в больнице нужна работница, которая могла бы вести документацию. Бумаг становилось всё больше, записи копились, а заняться ими толком было некому. Но платили за такую работу мало, и найти грамотного человека было трудно. Все, кто умел писать, считать, вести бумаги, уже работали либо в школах, либо в конторах. В больницу такие люди не шли.
Ольга вскинула на неё глаза так быстро, что Мария Юрьевна сразу увидела, как сильно попали в цель её слова.
— А вы не могли бы спросить? — тотчас вырвалось у Ольги. — Пожалуйста, Мария Юрьевна. Спросите. Может быть, он меня возьмёт.
Она говорила с такой горячей надеждой, что в голосе её уже слышалось не просто желание, а почти мольба. Словно в этой возможности она увидела для себя не одну только работу, а выход из того тяжёлого, подвешенного состояния, в котором жила до сих пор.
— Я ведь умею, — торопливо добавила она. — Я с бумагами работала. Я бы справилась.
Мария Юрьевна смотрела на неё и видела: Ольга вся подалась вперёд, вся ожила. Щёки её чуть порозовели, глаза засветились, и сама она в эту минуту уже не казалась прежней тихой, измождённой больной. Перед ней сидела молодая женщина, которой вдруг дали цель, почти вручили в руки нить, за которую можно ухватиться и начать вытягивать себя обратно в жизнь.
— Спрошу, — сказала Мария Юрьевна.
И, помедлив, добавила с мягкой серьёзностью:
— Только ты не горячись раньше времени. Сначала надо узнать.
Но Ольга уже жила этой мыслью. И Мария Юрьевна это видела. Для неё теперь всё в этой возможной работе значило слишком много. Не только жалованье, не только хлеб, который она сможет есть не за чужой счёт, а сама заработав его. Важнее было другое: если главный врач согласится, значит, она снова будет нужна. Снова окажется среди живых дел, среди людей, среди обычной, повседневной жизни. Не как беспомощная, не как подопечная, а как человек, у которого есть своё место.
И от одного этого душа её уже начинала дышать свободнее.
В зимний день Ольга вместе с Марией Юрьевной вышли из дома. Обе шли в больницу: одна — исполнять обязанности медсестры, другая — впервые, с тревогой и надеждой в сердце, осваивать должность канцелярского работника.
Путь этот и прежде не казался близким, а теперь, после болезни, и вовсе был для Ольги серьёзным испытанием. Она старалась держаться прямо, не показывать слабости, шла упрямо, не жалуясь, но к концу дороги заметно устала. Руки у неё подрагивали от напряжения и холода, дыхание стало чаще, зато на щеках заиграл румянец.
— Крепись, казак - атаманом будешь, — с улыбкой произнесла Мария Юрьевна.
Шутка была грубоватая, простонародная, но в ней было столько ободряющего тепла, столько нарочитой весёлости, что Ольга невольно тоже чуть улыбнулась. Мария Юрьевна умела именно так — не жалостливыми словами, а живой, твёрдой бодростью подхватить человека в ту минуту, когда тот готов оробеть.
Подойдя к двери, Мария Юрьевна сама распахнула её и, чуть подтолкнув Ольгу вперёд, сказала:
— Сейчас сядешь и отдохнёшь. Всё у тебя получится.
И женщины вошли в помещение.
**
После долгого перерыва Николай отправил Ольге письмо. Ждал ответа с той привычной тревогой, когда каждый день тянется особенно медленно и всякое движение почты кажется почти событием. И вот наконец ответ пришёл. На этот раз его ждали новости.
Ольга писала, что устроилась на работу. В этом ей помогла Мария Юрьевна. Теперь Ольга числилась писарем и занималась больничными бумагами. Работу, как выходило из её письма, она освоила быстро. Главный врач был ею доволен, и это известие сразу отозвалось в Николае тихой радостью.
«Денег платят мало, — писала Ольга, — но в обед мне разрешили ходить на больничную кухню. Дома с Марией Юрьевной только ужинаем».
Строчки были простые, без жалобы, без лишнего уныния. Но именно в этой простоте Николай слышал больше всего.
«Если так пойдёт дело, то к лету я смогу купить себе одежду», — писала она.
И в этих словах Николай вдруг особенно остро почувствовал её возвращающийся вкус к жизни.
Ещё Ольга писала, что смогла дойти до бабы Арины.
Николай остановился на этих строках дольше. Он знал, как много значил для неё этот путь. Не одна только дорога через город, а и внутреннее усилие — вернуться туда, где жила её прежняя, тяжёлая, но всё же живая связь с Петей. Из письма выходило, что старушка очень обрадовалась. За то время, пока Ольга её не видела, баба Арина заметно сдала, ослабла, но по-прежнему оставалась такой же доброй и внимательной.
Ольга писала, что Арина рассказала ей: человек, забравший Петю, так спешил, что оставил у неё все документы на мальчика. И эти документы старушка отдала Ольге.
Читая это, Николай сразу почувствовал то, чего Ольга прямо не писала. Между строк жила тоска. Не отчаянная, не надрывная, какой она была прежде, а тихая, уже как будто смирившаяся, но оттого не менее глубокая. Словно Ольга взяла эту боль внутрь, научилась носить её молча и теперь не давала ей разливаться по письму, но скрыть до конца всё равно не могла.
«Очень надеюсь, что ему там хорошо», — писала она.
И этого одного было достаточно, чтобы Николай понял: Ольга окончательно смирилась с потерей ребёнка. Не перестала любить его. Не вычеркнула из сердца. Но перестала спорить с судьбой. Перестала ждать невозможного. Приняла то, что есть, и теперь уже думала не о том, как вернуть Петю, а о том, чтобы ему было хорошо там, где он оказался.
Это смирение было горьким, но зрелым.
И вместе с ним в письме жило другое — едва заметное, но крепкое движение вперёд. Ольга, видно, и вправду настроилась на новую жизнь. И эта перемена для Николая значила больше всяких уверений.
**
Главной задачей для Кондрата стало оформление документов на Петю. Во всём остальном жизнь, казалось, начала складываться удачно, будто после долгих лет тяжёлой, ломаной дороги ему впервые выпадал прямой, ясный путь.
Лёле дали место в школе. Пусть не директорское — как прежде, — но должность завуча её тоже вполне устраивала. Она с живым интересом вникала в новые обязанности, а Кондрат, глядя на неё, видел, что эта работа ей по силам и по душе. Начальство обещало, что к весне Мироновы получат своё жильё. И эта новость тоже грела.
Только Петя всё ещё оставался в Ельске.
Лёлька очень скучала по мальчику. И молодые родители решили, что, как только они получат квартиру, сразу перевезут и сына, и Екатерину Ивановну. Они оба считали его своим сыном, но нужен был подтверждающий документ.
И здесь ошибиться было нельзя. Это был именно тот вопрос, каждый шаг по решению которого следовало просчитывать далеко вперёд. Потому что за Петиной судьбой стояла опасная правда.
Связь с врагом народа, коим считалась теперь Марина, могла вызвать недвусмысленные подозрения. А подозрение было не просто неприятностью. Оно могло стать началом беды — и не только для одного Кондрата. Под удар вставал и сам Петя. А этого Кондрат допустить не мог. Он слишком ясно видел, как туго, беспощадно продолжают закручивать дела с врагами народа. Любое сомнение, любая неосторожно всплывшая подробность, грозили серьёзными последствиями.
Потому Кондрат долго думал, как сделать правильно и тихо.
Кондрат, не вызывая к себе внимания, начал изучать этот вопрос. Он знал, что дети, как правило, попадали в детские дома вообще без всяких документов. Их везли из деревень, где родители погибли, находили подброшенными, очень много было городских. Учёт таких детей вёлся со слов свидетелей. Ошибок было много. Записи пропадали. А где-то их не вели вовсе. Можно было написать заявление, пройти проверку и забрать ребенка. Проверка была больше формальной, единственное, что проверялось, так это политическая надежность.
У Кондрата была сложность. Петю он забирал не из детского дома, а от матери. Пусть не родной, но та имела на мальчика документы. Но эта мать была очень больной, и это было фактом.
Кондрат связался со следователем из Светлого, которому когда-то помогал ловить Гришку Авдеева. Игнат Михайлович сам давал Кондрату машину, чтобы ехать в Пермь. Он видел, что Кондрат возвращался оттуда уже с ребёнком на руках, видел, что дело было срочное, тяжёлое, но расспрашивать не стал. Да и времени тогда не было. Всё шло впопыхах: поезд, на котором Кондрат должен был ехать домой, вот-вот отправлялся, и каждая минута была на счету. Потому ребёнок, которого он вёз с собой, остался в памяти Игната Михайловича как странная, не до конца прояснённая подробность.
Теперь эта подробность могла стать опорой.
Он писал Игнату Михайловичу, что у той самой Ольги Комаровой, за которую он просил поддержки у следователя, Кондрат нашёл ребёнка. Что положение было крайнее. Ольга находилась при смерти, и это, если понадобится, мог подтвердить врач. Ребёнок в ту минуту фактически оставался без матери, потому что судьба самой Ольги висела на волоске. Выживет она или нет после полученных на работе тяжёлых травм — никто сказать не мог.