Часть 11. Глава 80
Дверь камеры лязгнула.
– Заходи, – послышалась команда конвойного, и Светлана Берёзка перешагнула порог. Разговор с адвокатом все ещё звучал в ушах – не словами даже, а ощущением собственной беспомощности, которое он оставил, но и робкой надежды. Уж очень настойчиво Факторович повторял, что теперь с ней всё будет хорошо, её никто и пальцем не тронет, и скоро даже выпустят.
Но теперь медсестра вошла внутрь, и запах камеры ударил в лицо: застоявшийся, сладковато-кислый, въевшийся в стены и потолок, в матрасы, в одежду и волосы. За четыре дня она так и не смогла к нему привыкнуть, да и возможно ли такое вообще?
Медсестра сделала два шага. С нижней шконки справа от входа поднялась Тоня-Комбайн. Это место здесь было главным – от него просматривались и дверь, и зарешеченное окно под потолком, и обе пары нар. Тоня развела руки в стороны, перегораживая проход.
– О, какие люди! – голос у нее был низкий, с хрипотцой, которая делала его похожим на звук плохо работающего мотора. – С охраной! Лепилка наша вернулась! Ну че, красава, подумала над моим роскошным предложением?
Светлана остановилась. Три женщины, что ютились на нарах напротив и наверху, замерли. Та, с пепельными волосами, которая с самого начала предлагала не связываться с Тоней, отвела взгляд. Молодая бледная Кукла, наоборот, смотрела во все глаза, готовая засмеяться, если Тоня пошутит. Воздух в камере стал плотным, тяжелым – не от духоты даже, а от напряжения, которое здесь никогда не спадало до конца. Тоня стояла, уперев руки в бока, и скалилась желтыми прокуренными зубами.
– Подумала, – сказала Светлана. Голос прозвучал глухо, чужим. Она не чувствовала ни страха, ни раздражения – только пустоту, которая образовалась после разговора с адвокатом и теперь заполняла всё нутро.
Тоня восприняла это, как согласие. Потерла ладони – широкие, с мощными пальцами.
– Ну вот и хорошо. Значит, вечерком ты мною займешься, красоточка. Не бойся, я ласковая. Тебе понравится. Со мной в доктора играть будем.
Она расхохоталась – отрывисто, громко, запрокинув голову. Кукла хихикнула следом, подобострастно и чуть раньше, чем следовало. Светлана обошла Тоню, стараясь не касаться ее плечом, и направилась к своей койке – к нижним нарам слева, подальше от входа. Села, откинулась спиной на стену, выкрашенную бледно-зеленой краской, и закрыла глаза. Шум в ушах, оставшийся после адвоката, постепенно сменялся привычным гулом камеры: мерно капала вода из крана, скрипели нары, кто-то тихо ворчал себе под нос в углу.
Она не слышала, как Медичка (её прозвали так за то, что работала уборщицей в аптеке) спустилась сверху, но вдруг ощутила, что койка чуть прогнулась под чужим весом.
– Я ж тебе говорила, – прошептала та, косясь в сторону Тони. – Зря ты так делаешь. Она тебе ничего не забудет. Ты посмотри на нее – она ж как паровоз. А будешь с ней ругаться, ночью придушит.
– Бог не выдаст, свинья не съест, – сказала Светлана, не открывая глаз.
– Дура ты, – с обидой выдохнула Медичка. – Совсем молодая еще, глупая. Здесь свои законы. Она тут главная.
– Отстань, – тихо попросила Светлана. – Устала я.
Медичка посидела еще, вздохнула, покачала головой и вернулась наверх.
Время потянулось. Светлана лежала с закрытыми глазами, но не спала. Она прислушивалась к себе, пытаясь понять, что именно ее гнетет. Не Тоня – та была понятна, являясь неотъемлемой частью этого места, которое для нее становилось домом чаще, чем то, где живут обычные люди. Гнетущим было другое: адвокат. Его спокойное лицо, дорогой костюм, абсолютная уверенность в том, что у нее всё будет хорошо. И странное чувство, которое возникло, когда он смотрел на нее: она показалась себе насекомым, которое рассматривают под стеклом. Зачем он пришел? Кто его прислал? И почему, узнав, что у нее нет денег на дорогого защитника (да и на любого иного, кроме государственного), он сказал: «Это не имеет значения»?
Она вспоминала их разговор. Факторович говорил с ней вежливо, даже мягко, но за этой мягкостью чувствовалась сталь – не та, которую демонстрируют в дешевых детективах, а настоящая, спокойная, отточенная годами работы. Таким людям не задают лишних вопросов. Таким людям просто верят – или боятся, поскольку они не приходят просто так, – за ними кто-то стоит. Светлана не знала, что испытывала к нему, но точно знала: Артём Аркадьевич не из тех, кто появляется просто так.
Примерно через два часа – точнее никто не мог сказать из-за отсутствия часов и окон, выходящих куда-либо, кроме глухой стены – замок на двери лязгнул. Дверь открылась, и в проеме возник конвойный в чёрной форме.
– Абросимова! На выход! Без вещей!
Светлана открыла глаза. Тоня-Комбайн грузно поднялась со своей шконки, деловито поправила одежду и, даже не взглянув на сокамерниц, направилась к выходу, заложив руки за спину. На пороге на секунду обернулась, скользнула взглядом по Светлане – быстро, но так, что та успела заметить в ее глазах нечто, похожее на любопытство.
Так Светлана узнала ее фамилию. Абросимова.
– Куда это ее? – шепотом спросила Кукла, когда дверь закрылась. – На допрос, что ли?
– А ты сиди и не дергайся, – одернула ее Медичка. – Не твое дело.
В камере все замолчали. Женщины переглядывались, но вслух больше не говорили. Светлана снова закрыла глаза, но теперь не могла расслабиться – внутри разрасталось странное, тянущее чувство, которое она не умела назвать. Оно было похоже на предчувствие. Ей казалось, что в воздухе что-то изменилось, какая-то невидимая линия пересечена, и обратного пути нет.
***
Тоню провели по длинному коридору, выложенному кафельной плиткой. Она была старая, местами треснувшая, в швах скопилась въевшаяся грязь, которую никто никогда не отмывал до конца. Лампы под потолком горели вполнакала, и коридор уходил в полумрак, теряясь где-то за поворотом. Мимо таких же глухих дверей с маленькими глазками-«гляделками» они прошли, не останавливаясь. Конвойный – молодой парень с равнодушным лицом, какие здесь у всех, – открыл дверь допросной:
– Заходи.
Внутри было тесно. Железный стол, привинченный к полу, такой же стул перед ним. Холодно.
– Садись, – коротко бросил конвойный.
Тоня тяжело опустилась на стул. Конвойный достал наручники, одну половину набросил Тоне на запястье, второе на кольцо, приваренное к столешницу, и вышел, закрыв дверь. Лязгнула железная щеколда.
Некоторое время Комбайн сидела расслабленно, насколько это позволяла прикованная рука, и ждала. Прошла минута, вторая. Она уже собралась позвать конвойного – не потому, что нервничала, а просто чтобы показать, что здесь не для того, чтобы терпеливо сидеть в неведении, – когда дверь открылась.
Вместо следователя в гражданском или опера в форме внутрь вошел солидно одетый пожилой мужчина. Темно-синий костюм, белая рубашка, галстук в тонкую полоску. Ботинки начищены до зеркального блеска. От него пахло дорогим одеколоном – резким, чистым запахом, который никак не вязался с этим помещением, где пахло пылью и куревом. Тоня уставилась на него. Такие люди здесь появлялись редко, и она сразу ощутила какую-то тревогу. Подобные люди просто так не являются.
– А ты еще что за шиш с бугра? – спросила она, прищурившись. Голос звучал вызывающе, но в глазах мелькнуло любопытство.
Мужчина закрыл за собой дверь, поставил на стол портфель – кожаный, дорогой, явно ручной работы.
– Здравствуйте, госпожа Абросимова. Меня зовут Артём Аркадьевич Факторович. Я адвокат.
– Мой, что ли? – Тоня слегка подалась вперед, рассматривая его с новым интересом. Защитники у нее бывали и прежде, но таких она не видывала. Обычно к ней приходили либо молодые писклявые юристы, которых коллегия назначала «по бедности», либо вечно спешащие и замызганные мужички, готовые на все ради лишней тысячи.
– Никаким образом. Я не имею к вам никакого отношения. Однако у меня есть для вас одна важная информация.
Тоня развалилась на стуле. Положила руки перед собой.
– Ну, базарь, зачем пришел.
Факторович не спеша достал из портфеля кожаный блокнот, положил перед собой, но раскрывать не стал. Посмотрел на Тоню. Взгляд у него был спокойный, даже мягкий, но Комбайн, повидавшая на своем веку всяких людей, вдруг почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она не могла объяснить это чувство – не было ни угрозы, ни давления, – но что-то в этом человеке заставило ее внутренне собраться.
– Госпожа Абросимова, вместе с вами в камере предварительного заключения находится Светлана Петровна Березка.
– Это ты про лепилку, что ли? – Тоня оживилась, и напряжение, возникшее было, сменилось привычной развязностью. – Ну, хорошая телочка. Моей будет. Обещала мне ночью массаж, ступни помять и все такое, – она хихикнула, обнажив желтые зубы, и подмигнула адвокату, словно они были старыми приятелями. – Чё, третьим хочешь стать? Я не против, у меня давно мужика не было. А ты хоть и староват, но, может, тоже на что годишься.
Факторович никак не отреагировал. Ни тени брезгливости, ни возмущения. Он просто продолжил, будто она сказала что-то о погоде:
– Все дело в том, госпожа Абросимова, что Светлана Петровна находится под покровительством одного весьма уважаемого и авторитетного в нашем городе человека.
Тоня перестала ухмыляться. Ее лицо на мгновение застыло, превратившись в тяжелую, неподвижную маску.
– Это какого ж? – голос ее стал тише, в нем исчезла прежняя развязность. – Губернатора, что ли? – она попыталась вернуть игривый тон, но не получилось. – Или может, под твоим покровительством? Ты что, с ней там… шпили-вили делаешь, да?
Смех вышел натужным, неестественным. Адвокат молчал, глядя на нее немигающим взглядом. Тоня вдруг поняла, что впервые за много лет ей неуютно под чужим взглядом. Она привыкла, что люди отводят глаза, когда она смотрит на них. Этот – не отводил.
– Такое имя, как… Буран… вам о чем-нибудь говорит? – спросил Факторович.
Тоня-Комбайн изменилась. Это произошло в одну секунду: ее лицо, обычно багровое или покрытое неровным румянцем, вдруг стало серым, землистым. Вся бравада, весь тот уголовный флёр, который она носила на себе как броню – громкий голос, развязные манеры, нарочитая грубость, – испарился. Она словно уменьшилась, сжалась. Ее взгляд потух, плечи опустились, и она вдруг стала выглядеть не огромной страшной уголовницей, а испуганной, растерянной женщиной.
– Вы говорите, господин адвокат, – голос Тони дрогнул, сел. Она облизала пересохшие губы. – Про того самого… про кого я… кого имею в виду?
– Вы совершенно правы. Мой клиент – именно тот самый Буран, которого вы, как человек из криминальных кругов, должны прекрасно знать. А еще я полагаю, вы прекрасно осознаете, что с вами случится, если с головы Светланы Березки упадет хоть один волос.
– Да-да, конечно, – закивала Тоня. – Я вообще ничего не собиралась делать. Это так, шутка. Я что? … я же ничего… просто пошутила. Конечно, я к Бурану со всем уважением.
– Очень рассчитываю, что вы перестанете шутить подобным образом.
– Конечно, конечно, я все сделаю. Я поняла. Может быть, вы хотите что-нибудь передать? Может, помочь чем? Ну, Берёзке?
– Все, что нужно, я сделаю сам. Ваша задача – обеспечить Светлане Петровне комфортные, насколько это возможно в камере, условия. И безопасность, разумеется. Если что-то пойдет не так, мой клиент лично с вас за это спросит.
Факторович поднялся, взял портфель, постучал в дверь. Конвойный открыл. Адвокат вышел, не оборачиваясь. Тоня осталась сидеть, глядя на закрытую дверь. Ее рука, прикованная к столу, мелко дрожала – так, что бряцала цепочка наручника. Она сжала пальцы в кулак, заставила себя успокоиться, но внутри все еще колотилась крупная, противная дрожь, какую она не испытывала с тех пор, когда была еще пацанкой и впервые попала в колонию для несовершеннолетних преступников.