Часть 11. Глава 79
Людмила Владимировна примчалась в клинику с той стремительной грацией, которая была ей свойственна в экстренных ситуациях. Данила, встречавший заведующую неонатальным отделением в коридоре, заметил, что она успела переодеться, кажется, за считанные секунды, едва заглянув к себе в кабинет: на ней был свежий хирургический костюм, волосы убраны под шапочку, лицо сосредоточено.
– Докладывайте, – коротко бросила она, уже направляясь в предродовую палату, где Марию перевели за те полчаса, что ждали начальство.
– Открытие четыре сантиметра, схватки каждые десять минут, длятся по сорок-пятьдесят секунд. Воды целы, сердцебиение плода стабильное – сто сорок ударов. Давление у Марии сто двадцать на восемьдесят, пульс девяносто. Гайк Арутюнович на подходе.
– Преждевременные, тридцать недель и четыре дня, – прищелкнула языком Барченкова, входя в палату и сразу направляясь к Марии. – Здравствуй, милая. Ну что, решила всё-таки не дожидаться естественного развития событий?
– Здравствуйте, Людмила Владимировна, как видите, – голос Марии был слабым, но собранным. Очередная схватка отступила секунд тридцать назад, и она пользовалась этой передышкой, чтобы восстановить дыхание. – Извините, что так вышло.
– Не извиняйся. Дети всегда рождаются тогда, когда сами решат, а не когда мы им назначим. – Барченкова взяла её за запястье, проверяя пульс, потом взглянула на мониторы. – Как себя чувствуешь?
– Боюсь, – призналась Мария. – Но готова.
– Бояться – это нормально. Бояться – это правильно. Страх мобилизует. – Людмила Владимировна повернулась к акушерке. – Готовьте родильный зал. Я хочу, чтобы всё было под рукой. Неонатолога вызвали?
– Да, Анна Сергеевна уже в клинике. Она осмотрела инкубатор и всё оборудование для преждевременных родов. Реанимационная бригада в полной готовности.
– Отлично, – Барченкова снова посмотрела на Марию, и в её взгляде мелькнуло что-то очень тёплое, почти материнское. – Ты сильная, я знаю. Твоя девочка – твоя копия, упрямая и нетерпеливая. Но мы ей поможем. Всё будет хорошо.
Она вышла, отдавая распоряжения на ходу, а Данила остался с Марией, держа её за руку и чувствуя, как её пальцы сжимаются каждый раз, когда начинается новая волна.
– Смотри на меня, – сказал он, когда очередная схватка накрыла её с головой, заставив выгнуться на кровати и закусить губу почти до крови. – Дыши со мной. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Я здесь. Я не ухожу.
Она смотрела на него, и в её глазах плескалась боль, но сквозь неё пробивалась такая сила, что у Берегового перехватывало дыхание. Он знал, что женщины сильнее мужчин. Видел это сотни раз в своей практике. Но сейчас, когда эта сила обращалась на него из глаз жены, понял это по-настоящему, всеми фибрами души.
Когда схватка отступила, Званцева обессиленно откинулась на подушку.
– Сколько ещё? – прошептала она.
– Не знаю. Но уже скоро. Ты молодец. Отлично справляешься, милая.
– Аня, – сказала она вдруг, и в голосе её появились новые нотки – не жалобные, а требовательные. – Скажи им, чтобы назвали её Аней. Напиши на табличке. Чтобы все знали. Анна Береговая.
– Напишу. Обязательно.
– И чтобы розовую ленточку. Я хочу розовую.
– Будет розовая, – пообещал он, чувствуя, как в горле встаёт ком, а глаза начинают предательски щипать. – Самая розовая ленточка во всём Санкт-Петербурге.
***
В родильный зал доктора Званцеву перевезли через час. К этому моменту открытие достигло семи сантиметров, схватки шли каждые три-четыре минуты, и Мария уже не могла сдерживать стоны, хотя изо всех сил старалась контролировать дыхание.
В помещении было прохладно и очень светло. Вокруг суетились акушерки, готовя инструменты, проверяя аппаратуру. Людмила Владимировна стояла около пациентки, в перчатках и маске, глаза её были спокойны и внимательны. В углу, у стены, расположилась неонатологическая бригада во главе с Анной Сергеевной, которая недавно устроилась в клинику имени Земского и уже успела себя отлично зарекомендовать, как специалист, способный буквально вытаскивать с того света самых, казалось бы, безнадежных малышей.
Данила сидел у головы Марии, сжимая её руку, и его лицо закрывала маска – не столько ради стерильности, сколько для того, чтобы скрыть собственное выражение, которое, он был уверен, выдавало бы весь его страх. Береговой прекрасно понимал, откуда он: одно дело принимать роды у чужих женщин и совсем другое – наблюдать, как страдает любимая, совсем недавно пережившая потерю малыша, умершего в утробе.
– Машенька, – голос Барченковой был ровным, почти гипнотическим. – Сейчас я попрошу тебя потужиться. Слушай меня внимательно. Ты будешь делать это только тогда, когда скажу. Твоя девочка уже близко.
Мария кивнула, судорожно хватая ртом воздух. Её лицо было мокрым от пота и слёз, волосы прилипли ко лбу, но глаза оставались ясными. Она смотрела в потолок, но видела там что-то своё – может быть, тот самый образ, который рисовала себе все эти месяцы: маленький свёрток, крошечные пальчики, тёплая тяжесть на груди.
– Давай, – скомандовала Барченкова. – Тужься!
Мария вцепилась в кисть Данилы так, что он почувствовал, как хрустнули кости, и закричала – не от боли, а от напряжения, от нечеловеческого усилия, которое требовалось, чтобы протолкнуть новую жизнь в этот мир. Крик был низким, гортанным, и в нём не было ничего от той спокойной, сдержанной женщины, которую он знал. В этом крике была вся первобытная мощь материнства, не знающая преград и сомнений.
– Хорошо, хорошо! Отдыхай! – Барченкова что-то делала там, внизу, и Данила не смел поднять глаза, боясь увидеть то, что его профессиональный ум рисовал слишком яркими красками. – Ещё раз! Давай, Мария!
Снова крик, напряжение, от которого, казалось, треснет мир. Данила чувствовал, как дрожит тело жены, как бешено колотится пульс на её запястье, и он молился – впервые в жизни по-настоящему, не посещая церковь и не крестясь, а просто обращаясь куда-то вверх, к чему-то большему, чем он сам.
– Головка идёт! – голос Барченковой стал громче, в нём появились новые нотки – торжества и напряжения одновременно. – Мария, ещё раз! Последний! Я вижу её!
Мария издала звук, похожий на всхлип, смешанный с рыком, выгнулась дугой и замерла на несколько секунд, которые показались вечностью. А потом Данила услышал это.
Плач. Тонкий, писклявый, непохожий на те громкие крики, которыми встречают мир доношенные младенцы. Это был слабый, надрывный звук, но он был!
– Девочка! – провозгласила Барченкова, и в её голосе отчётливо прозвучало торжество. – Родилась! Жива!
Данила поднял глаза и увидел, как акушерка подхватывает крошечное тельце, перерезает пуповину, передаёт малышку неонатологам. И в этот момент он понял, что плачет. Слёзы текли по его лицу, заливаясь под маску, и доктор не мог, да и не хотел их останавливать.
Мария откинулась на подушки, её грудь ходила ходуном, но глаза уже искали дочь.
– Покажите, – прошептала она осипшим голосом. – Покажите мне её.
Анна Сергеевна уже склонилась над ребёнком, оценивая по шкале Апгар, слушая лёгкие, проверяя рефлексы. Рядом с ней суетилась медсестра, подключая маленькую к мониторам. Прошло ещё несколько бесконечных секунд, прежде чем неонатолог подняла голову и сняла маску.
– Всё в порядке, – сказала она, и эти три слова прозвучали для Данилы как самый прекрасный диагноз в его жизни. – Вес – тысяча шестьсот двадцать граммов, рост – сорок один сантиметр. Оценка по Апгар – шесть на первой минуте, семь на пятой. Для такого срока – отлично. Дышит самостоятельно, рефлексы сохранены. Нужно будет несколько недель в инкубаторе, но всё под контролем.
– Покажите, – потребовала Званцева.
Анна Сергеевна кивнула медсестре, и та осторожно, словно величайшую драгоценность, поднесла к Марии маленький свёрток в стерильной пелёнке.
Данила смотрел, как его жена тянет руки к дочери, как берёт её – немного неумело, боясь сделать лишнее движение, – и кладёт на грудь. Как её лицо, ещё минуту назад искажённое болью и напряжением, вдруг преображается, становится светлым, почти неземным. Как по щекам текут слёзы, а губы шевелятся, произнося что-то беззвучное.
Он наклонился ближе, чтобы разобрать слова.
– Здравствуй, Анечка, – шептала Мария, глядя на крошечное красное личико с закрытыми глазами и сморщенным носиком. – Здравствуй, моя родная. Я так долго тебя ждала. Ты такая маленькая… такая красивая. Ты даже не представляешь, как я тебя люблю.
Ребёнок, словно услышав голос матери, открыл глаза – мутные, ещё ничего не видящие, но уже живые, уже настоящие. И издал ещё один тонкий звук – не плач, а скорее вздох узнавания, словно где-то в глубине своей крошечной души она поняла, что вернулась домой.
Данила осторожно протянул руку и кончиком пальца погладил маленькую щёчку. Кожа была невероятно нежной, горячей. И в этот момент он ощутил то, чего никогда не испытывал в операционной, принимая роды у сотен женщин. Чудо. Не медицинское, не научное, не объяснимое ни одной диссертацией. Просто чудо.
– У неё твои пальцы, – сказал сипло, разглядывая крошечные ручки с прозрачными ноготками. – Длинные, музыкальные.
– А нос твой, – улыбнулась Мария сквозь слёзы. – Наглый такой. Сразу видно, Береговая.
– Ну хоть что-то моё, – попытался пошутить Данила, но голос его предательски дрогнул, и он замолчал, боясь расплакаться.
Людмила Владимировна, наблюдавшая эту сцену со стороны, сняла перчатки и подошла к кровати.
– Ты молодец, Мария, – сказала она, и в её голосе не было обычной сдержанности профессионала. – Отлично справилась. И твоя малышка тоже. Теперь нужно немного терпения. Несколько недель – и вы поедете домой. Вместе.
– Спасибо вам, – Мария подняла на неё глаза, полные благодарности. – Вам и Гайку Арутюновичу, и Анне Сергеевне, и всем… Я знаю, что без вас…
– Не надо, – мягко прервала её Барченкова. – Ты сделала главное. Ты верила. И ты боролась. А мы просто помогали.
Анна Сергеевна, тем временем, подошла снова и осторожно, но настойчиво забрала ребёнка.
– Ей нужно в инкубатор, – пояснила она. – Для такого срока она в отличном состоянии, но стабильность сейчас – главное. Вы сможете её навещать. Кормить тоже можно будет, как только она немного окрепнет.
Мария не хотела отпускать дочь, но сил спорить не было. Она кивнула и смотрела, как медсестра уносит маленький свёрток, как исчезает за дверью, как светлая полоска под дверью гаснет, оставляя её в полумраке родильного зала.
– Аня, – прошептала она в пустоту. – Моя Аня.
Данила обнял её, осторожно, боясь причинить боль, и прижал к себе.
– Она в хороших руках, – сказал он. – Лучших. И мы будем рядом. Всегда.
Званцева уткнулась лицом в его плечо и заплакала – впервые за эти долгие часы позволила себе выплакать всё: страх, боль, облегчение и ту огромную, необъятную любовь, которая родилась в ней в тот момент, когда впервые взяла на руки свою дочь.
Данила гладил жену по волосам, целовал в макушку и молчал. Он знал, что сейчас слова не нужны. Нужно просто быть рядом. Дышать с ней в унисон. Ждать, когда её тело и душа придут в равновесие после того, через что они прошли.
***
В коридоре, когда Марию перевезли в послеоперационную палату, Данилу встретил Гайк Арутюнович. Профессор Сафарян был в хирургическом костюме, но без шапочки, и выглядел так, будто не спал уже сутки – впрочем, это, вероятно, соответствовало действительности.
– Поздравляю, доктор Береговой, – сказал он, пожимая Даниле руку. – С дочкой.
– Спасибо вам, Гайк Арутюнович. За всё!
– Не преувеличивайте, – отмахнулся профессор, но в его глазах промелькнуло довольное выражение. – Я просто делаю свою работу. А вот вы… сегодня сделали нечто большее. Были с ней. Это дорогого стоит. Не все мужчины на это способны.
– Я не мог поступить иначе, – пожал плечами Береговой.
– Тем лучше. – Сафарян хлопнул его по плечу. – Идите к жене. А я пойду взгляну на вашу Анну. Обещаю, с ней будет всё в порядке.
Данила кивнул и направился в палату, где Мария уже лежала в чистой постели, с новой капельницей в руке и бледным, но спокойным лицом. Увидев мужа, слабо улыбнулась.
– Ты видел её? – спросила она. – Как она там?
– Гайк Арутюнович сейчас её осмотрит. Он сказал, что всё будет хорошо.
– Я знаю. Чувствую, – Званцева помолчала, глядя в потолок. – Дань, она такая маленькая. Я боялась, что она… что не смогу её удержать. Но когда мне её дали… она такая горячая. Такая настоящая.
– Она наша, – сказал Данила, садясь рядом и беря её за руку. – Наша дочь. Анна Береговая.
– Анна Береговая, – повторила Мария, пробуя имя на вкус. – Знаешь, я сейчас подумала… моя бабушка всегда говорила, что имя определяет судьбу. Анна означает «милость». Милость Божья. Может быть, это знак?
– Может быть, – согласился Данила. – Или просто красивое имя для нашей маленькой девочки, которая решила появиться на свет раньше срока, чтобы держать нас в тонусе.
Званцева слабо рассмеялась, но смех тут же перешёл в кашель.
– Не смеши меня, больно.
– Извини, – он виновато улыбнулся. – Буду молчать и держать себя в руках.
– Не надо, – она сжала его пальцы. – Не молчи. Просто говори тихо. Мне нравится, когда ты болтаешь что-нибудь. Это успокаивает.
И он говорил. О том, как они поедут домой, как обустроят детскую, как будут покупать коляску и выбирать распашонки. О том, как он научит Аню плавать и кататься на велосипеде, а Мария – рисовать и различать оттенки неба. О том, как они будут гулять по набережной втроём, и он будет нести дочку на плечах, а Мария – держать его за руку и улыбаться.
Он говорил, а она слушала, и постепенно её дыхание становилось глубже, веки тяжелели. Усталость брала своё. Наконец роженица заснула, так и не выпустив руки супруга. Данила долго смотрел на неё – на это бледное, измождённое лицо, на синяки под глазами, на губы, потрескавшиеся от напряжения, – и думал о том, что никогда в жизни не видел никого прекраснее.
Он тихонько высвободил руку, поправил одеяло и вышел в коридор. Пётр Сергеевич всё ещё стоял на посту, но теперь к нему присоединился ещё один мужчина – помоложе, с короткой стрижкой и внимательным взглядом.
– Всё в порядке? – спросил старший.
– Всё хорошо, – ответил Данила. – Жена спит, дочь в реанимации под присмотром.
– Поздравляю, – сказал молодой сотрудник, и его лицо на секунду утратило профессиональную непроницаемость. – У меня самого двое. Это лучшее, что есть в жизни.
– Знаю, – кивнул Данила. – Теперь знаю.
Он прошёл по коридору до отделения реанимации новорождённых и заглянул в окно. Там, в стеклянном боксе, стоял прозрачный инкубатор, а в нём, укутанная в пелёнки, спала его дочь. Анна Сергеевна возилась с какими-то приборами, что-то записывала, проверяла датчики.
Данила прижался лбом к холодному стеклу и прошептал:
– Здравствуй ещё раз, Аня. Я твой папа и обещаю: буду рядом, что бы ни случилось. Я буду любить тебя. Всегда.
Маленькая фигурка в инкубаторе не шелохнулась. Но Даниле показалось, что она улыбнулась во сне – той самой беззубой, младенческой улыбкой, которая не предвещает ничего, кроме счастья. Он отступил от окна и пошёл обратно к Марии, оставляя за спиной пахнущий стерильностью коридор, тихие голоса медсестёр и мерный гул аппаратуры. В его мире только что зажглась новая звезда – маленькая, хрупкая, но невероятно яркая. И он обещал себе, что сделает всё, чтобы она никогда не погасла.