Часть 11. Глава 81
Светлана Берёзка не спала. Она лежала на спине, уставившись в потолок, где тусклый свет, пробивающийся сквозь зарешеченное окно, рисовал дрожащие тени. Тишина в камере была неестественной, той особенной, когда все притворяются спящими, но на самом деле напряженно вслушиваются в каждый шорох. Возвращение Тони с допроса внесло в этот привычный ритм нечто новое, какой-то диссонанс, который медсестра чувствовала кожей.
Тоня-Комбайн вошла не так, как уходила. Исчезла её развязная походка «вразвалочку», а вместе с ним гогот, которым она обычно встречала любое событие. Она молча прошла к своим нарам, даже не взглянув в сторону Светланы, и тяжело, словно мешок с цементом, рухнула на матрас. Шконка жалобно скрипнула под её весом.
Медичка, сидевшая на верхних нарах, переглянулась с Куклой. Та только беззвучно шевелила губами, изображая вопрос, на который у неё самой не было ответа. Ещё одна женщина с седой шевелюрой, которую все называли просто Пепел за её равнодушное, серое лицо, прикрыла глаза и сделала вид, что дремлет, но её голова была повернута в сторону двери.
Светлана почувствовала, как напряжение в камере сменилось недоумением. Тоня лежала неподвижно, тяжело дыша, и только её огромные руки, лежащие на животе, иногда мелко подрагивали. Это было настолько непохоже на обычное поведение авторитетной уголовницы, что даже Кукла, самая бестолковая и ведомая из всех, поняла: произошло что-то серьёзное.
– Тонечка, – пискнула Кукла, нарушая тягучую тишину. – Тебя там че, следователь шлангом бил? Ты че такая…
– Заткнись! – рявкнула Комбайн, но в голосе её не было привычной силы. Это был скорее испуганный, сдавленный крик. – Все спать! Я сказала – спать!
Кукла вжалась в шконку, натянула одеяло до самого подбородка и замерла. Медичка демонстративно повернулась на бок, к стене. Но никто, конечно, не спал.
Светлана же, наоборот, ощутила, как в груди расправляется какой-то холодный, облегчающий комок. Значит, адвокат сдержал слово. Она не знала, как именно Факторович «поговорил» с Тоней-Комбайн, но результат был налицо: медведица, которая час назад обещала «играть в доктора», сейчас лежала на своей шконке, как побитая собака. Медсестра прикрыла глаза, чувствуя, как усталость наконец-то берёт своё. Впервые за двое суток она позволила себе расслабиться и не задремала тревожно, готовая вскочить в любой момент, а спокойно, глубоко, провалившись в сон без сновидений.
***
Адвокат Факторович, покидая следственный изолятор, испытывал чувство, близкое к удовлетворению. Он не любил такую работу – возиться с мелкими уголовниками, уговаривать их, размахивая именем Бурана, как дубиной. Это было ниже его достоинства, уровня гонораров и репутации. Но авторитет умел платить так, что даже такая рутинная, унизительная миссия, как защита какой-то медсестры, внезапно обретала смысл. Хороший такой, выраженный в твёрдой валюте на счету в швейцарском банке.
Он вышел из массивных ворот СИЗО, где его уже ждал тёмно-серый «Мерседес» с затемнёнными стёклами. Водитель, вышколенный молчаливый мужчина с крепкой фигурой и спрятанным под пиджаком пистолетом, открыл дверь. Факторович опустился на прохладную кожу сиденья, с наслаждением вытянул ноги. Воздух в машине пах дорогим деревом и чистотой – разительный контраст с тем спёртым, прокуренным и пропитанным отчаянием, который царил внутри казённого учреждения.
– В контору, Артём Аркадьевич? – уточнил водитель, глядя в зеркало заднего вида.
– Да, – коротко кивнул адвокат. – Нет, постойте. Поезжайте по набережной. Нужно проветрить голову.
Машина плавно тронулась. Факторович достал телефон, набрал номер. Трубку взяли после первого же гудка.
– Добрый день. Я всё сделал, как было велено, – сказал он в пустоту. Голос его был сух и деловит. – Женщина под защитой. С этим… – он помедлил, подбирая слово, чтобы не обидеть собеседника, – контингентом я разобрался. В СИЗО у меня есть свои люди, я переговорил с начальником внутренней безопасности, он поставит в известность оперативный отдел. Полагаю, что через пару дней она выйдет на свободу.
В трубке что-то загудели. Факторович слушал, не перебивая, и кивал, хотя собеседник не мог этого видеть.
– Разумеется, – сказал он наконец. – Передайте уважаемому Бурану, что я держу ситуацию на контроле. Выполню всё, как и было условлено. До свидания, Трофим Андреевич.
Он прекратил разговор и уставился в окно. За тёмной гладью реки проплывали огни города. Факторович думал о Светлане Берёзке. Девушка ему не понравилась. Слишком много в ней было какого-то странного, не свойственного её положению спокойствия. Обычно люди в её ситуации либо бьются в истерике, лебезят, пытаются торговаться или просто ругаются. А эта молчала. Смотрела пустыми, но какими-то цепкими глазами.
«Хорошая актриса», – подумал адвокат. Он всегда считал, что лучшие актрисы – это те, кто играет роль обычного человека, не вызывая ни малейшего подозрения насчёт своей элитарности. Возможно, она действительно ничего не знала. А может, знала гораздо больше, чем хотела показать. Но это было не его дело. Его задание – обеспечить её сохранность до момента, когда Буран решит, что делать с ней дальше. Задание почти выполнено. Осталось Берёзку только «отмазать». И всё, совесть будет чиста. Или, по крайней мере, та её часть, которая ещё оставалась у человека, тридцать лет работающего на преступный мир.
Он позволил себе улыбнуться, вспоминая лицо Тони-Комбайн. Как же она побелела, когда он произнёс имя Бурана. Как затряслась. «Жалкое зрелище, – мысленно резюмировал Факторович. – Шелупонь, не знающая своего места». Он был абсолютно уверен, что после такого разговора эта уголовница будет тише воды, ниже травы. Сама станет ухаживать за Берёзкой, как за хрустальной вазой, только бы не навлечь на себя гнев авторитета.
В этой уверенности заключалась его главная, роковая ошибка. Он не знал того, что было известно самой Тоне-Комбайн: она ходила под Кривым, заклятым врагом Бурана, и эта вражда была старше и глубже, чем мог предположить даже такой искушённый человек, как Факторович. Он представления не имел, что Кривого накануне убили, и Тоня ещё не получила весточки об этом.
Но было еще кое-что. Юрист совершенно не знал того, что Тоня в четырнадцать лет весила под сто килограммов и мечтала стать актрисой, а теперь, в тридцать два, играла роль испуганной дуры с таким мастерством, что сам Артем Аркадьевич, повидавший на своём веку сотни лжецов и притворщиков, купился на её спектакль.
***
Тоня-Комбайн лежала в темноте и слышала, как затихают, выравниваются дыхания сокамерниц. Медичка, та, что работала уборщицей в аптеке и порой строила из себя фармацевта, засопела с присвистом – всегда так засыпала первой. Пепел вообще дрыхла чутко, но тихо, как зверёк в норе. Кукла иногда всхлипывала во сне. Но сегодня все эти звуки доносились до Тони словно сквозь толщу воды. Её сознание было занято другим.
Страх. Липкий, животный страх, который сковал её в кабинете, когда этот вылощенный адвокат произнёс имя «Буран», постепенно отступал, уступая место чему-то другому. Сначала пришло унижение. Она, Тоня-Комбайн, ходившая под Кривым, державшая в страхе не одну такую же вот камеру, сначала от неожиданности затряслась перед каким-то бабьим защитником. Потом пришла злость. Глухая, тягучая злоба на себя, на эту молчаливую Берёзку, на дурацкое стечение обстоятельств.
Она перебирала в памяти детали разговора. Факторович был так спокоен, так уверен в себе. Даже не потрудился выяснить, кто она такая, на кого работает. Для него она была просто «уголовницей», пустым местом, которое должно расступиться перед именем Бурана. И она сыграла, как умела. Изобразила испуганную, покорную, готовую лизать руки тому, кто стоит за этой бледной Лепилкой. Она опустила глаза, залепетала, закивала – и болтун купился. Ушёл, уверенный, что сделал своё дело.
Но теперь, в тишине камеры, маска сползала. Тоня думала о Кривом. Он оценит её поступок. Обязательно! Еще бабла отсыплет. Война между Бураном и Кривым длилась годами, и любое очко в ней имело значение. А она, Тоня, сейчас держала в руках козырь. Прямо здесь, на соседних нарах, спала женщина, которую Буран счёл нужным защищать. Не просто очередная пассия, не шестёрка – судя по тому, какой адвокат к ней припёрся, это был кто-то важный. Может быть, даже хранительница денег. Может быть, свидетельница каких-то тёмных дел. Точно она не знала, но чутьё подсказывало: если Буран тратит на неё такие ресурсы, значит, она – его слабое место.
Тоня приподнялась на локте. Сердце колотилось. Вспомнила, как в школьном театральном кружке ей никогда не давали главных ролей. Джульетту играла тоненькая, звонкая Смирнова из параллельного класса, а Тоня, со своими ста килограммами в четырнадцать лет, получала то кормилицу, то подругу Джульетты, то вообще безмолвную статистку.
Режиссёрша, молодая ещё женщина с вечно усталым лицом, говорила ей: «Тонечка, у тебя талант, но пойми, зрителю нужно верить. Никто не поверит в Джульетту, которая весит центнер». Эти слова врезались в память на всю жизнь. Они стали той отправной точкой, после которой мир перестал быть для неё сценой, а стал полем боя. Если её не хотят видеть такой, какая она есть, она покажет им, на что способна. Она станет не актрисой, а той, кого боятся. И вот теперь эта старая, забытая обида смешалась с холодным расчётом. Сейчас Тоня-Комбайн сыграет главную роль в своей жизни. И этот спектакль будет без дублей.
«Если сейчас ничего не сделаю, – думала она, сжимая и разжимая пальцы, – то останусь никем. А если сделаю – стану своей для Кривого. Он вытащит меня. Я войду в ближний круг. У меня будет не просто кличка Комбайн, а вес. Настоящий».
Мысль о том, что Кривой может быть уже мёртв, даже не пришла ей в голову. В её мире авторитеты были вечны. Они умирали только от рук таких же авторитетов, и если бы что-то случилось с Кривым, она бы узнала – до неё обязательно донесли бы. Или нет? Она не знала. Вообще не была в курсе того, что произошло на воле за последние дни. Но даже если бы и так, вряд ли это остановило бы её сейчас. Решение созрело окончательно.
Она вспомнила, как Факторович смотрел на неё. Свысока. Как на мусор. Вспомнила, как дрожала перед ним. Стыд обжёг её изнутри, превращаясь в ярость. Этот адвокатишка решил, что запугал её? Что будет ходить на цыпочках вокруг его подопечной? Сейчас она покажет им всем, чего стоит Тоня-Комбайн, а имя Бурана – не панацея.
Решение пришло не внезапно – оно вызревало весь вечер, перемалываясь в голове, и теперь оформилось окончательно, как приговор. Прямо сейчас. Пока все спят. Пока эта бледная Берёзка нежится в своих иллюзиях о всесильности своего покровителя. Тоня бесшумно спустила ноги с нар. Шконка даже не скрипнула – она знала, как это сделать. Она двигалась с грацией, удивительной для её веса, – инстинкты, выработанные годами жизни по тюрьмам и колониям, обострились до предела.
***
Светлана спала. Впервые за долгое время её сон был глубок. Ей снился странный, обрывочный сон: она снова в клинике имени Земского, идёт по длинному коридору, а из палат на неё смотрят больные, но лица у них – это лица сокамерниц. Кукла улыбается и машет рукой, Медичка протягивает ей градусник, а в конце коридора стоит тот самый адвокат Факторович и говорит: «Вам сюда». И когда она подходит, он открывает дверь, а за ней – небо, чистое, весеннее, и пахнет берёзовым соком. Она делает шаг вперёд, и в этот момент её сердце пронзает острая, невыносимая боль.