Я сжала руки в кулаки и пошла к кабинету Алексея Петровича.
Врач сидел за столом, уставившись в какие-то бумаги. Когда я вошла, он поднял голову.
— Нина... — он вздохнул. — Я знаю, что ты хочешь спросить.
— Что происходит? — я подошла к столу. — Почему его забрали?
Алексей Петрович снял очки, потёр переносицу.
— Проверка. Комиссия из особого отдела. Проверяют всех, кто поступил без документов и числился пропавшим без вести.
— Но он не дезертир! — голос мой сорвался. — Он был ранен! Вы сами говорили!
— Я знаю, — врач покачал головой. — Но им нужны доказательства. Свидетели. Кто-то, кто видел всю ситуацию. Как его эвакуировали. Без этого...
Он не договорил. Но я поняла.
— Что с ним будет?
— Пока — допрос. Будут выяснять обстоятельства. Если не найдут доказательств дезертирства, то отпустят.
— А если найдут?
Алексей Петрович отвёл глаза.
— Трибунал.
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Трибунал. За что? Он три месяца лежал без сознания!
— Должен быть способ, — сказала я. — Должны быть свидетели. Кто-то же его привёз сюда!
Врач задумался.
— Записи о поступлении... Там должно быть указано, откуда его доставили. Какая санитарная машина. Может, через это можно выйти на тех, кто его подобрал.
— Где эти записи?
— В регистратуре. Но тебя туда не пустят.
Я посмотрела на него.
— А вы можете посмотреть?
Алексей Петрович помолчал. Потом кивнул.
— Попробую. Подожди здесь.
Он вышел. Я осталась одна в кабинете. На стене висел плакат. Красноармеец с надписью «Родина-мать зовёт!». Я смотрела на этот плакат и думала о Пашке. Как он уходил на фронт молодой, крепкий и с улыбкой на лице. Потом как лежал в палате. И сейчас он сделал первые шаги, я так плакала от счастья.
Не отдам его. Не отдам.
Сведения
Алексей Петрович вернулся через полчаса. В руках у него была тонкая папка.
— Нашёл, — сказал он, садясь за стол. — Рогов Павел Николаевич. Поступил двенадцатого марта сорок второго года. Доставлен санитарным транспортом из полевого госпиталя номер сорок три. Эвакуирован с позиций под Ржевом.
— Полевой госпиталь? — я подалась вперёд. — Значит, его сначала привезли туда?
— Выходит, так. В полевом госпитале его стабилизировали и отправили сюда.
— Там должны быть записи! Кто его привёз, откуда, при каких обстоятельствах!
Алексей Петрович кивнул.
— Должны быть. Если госпиталь ещё существует. Фронт с тех пор сдвинулся. Но попробовать можно. — Он помолчал. — Только как ты это сделаешь? Это прифронтовая зона.
Я сжала руки.
— Я найду способ.
— Нина... — врач покачал головой. — Ты упрямая девка. Это хорошо. Но иногда упрямство не спасёт.
— А что спасёт? Сидеть и ждать, пока его в трибунал отправят?
Он не ответил.
***
Я вышла из кабинета и пошла искать Марию. Нашла её в перевязочной, она меняла бинты раненому.
— Мария Степановна, — я остановилась в дверях. — Мне нужна ваша помощь.
Она посмотрела на меня через плечо.
— Слышала, что случилось. Погоди, закончу здесь.
Я ждала в коридоре. Через десять минут Мария вышла, вытирая руки о передник.
— Ну, рассказывай.
Я рассказала. Про записи, про госпиталь, про то, что нужны свидетели.
Мария слушала молча. Потом сказала:
— Полевой госпиталь сорок три... Слышала про него. Он сейчас под Калугой стоит, ближе к фронту. Туда добраться — целая история.
— Но можно?
— Можно. Если найдёшь транспорт. — Она помолчала. — Раз в неделю к нам машина приходит — привозит мужчин оттуда. Иногда пустая обратно идёт. Если договоришься с водителем...
— Когда следующая машина?
— Завтра к вечеру должна быть.
Я кивнула.
— Спасибо, Мария Степановна.
Она посмотрела на меня долгим взглядом.
— Ты что задумала?
— Поеду. Найду тех, кто привёз Павла. Найду свидетелей.
Мария покачала головой.
— Дура ты, Нинка. Там фронт рядом. Опасно!
— Я знаю.
— И всё равно поедешь?
Я посмотрела ей в глаза.
— А что мне делать? Сидеть и ждать? Я уже ждала три месяца. Хватит.
Мария вздохнула. Потом вдруг улыбнулась — впервые за всё время, что я её знала.
— Упрямая ты, Нинка. Ладно. Помогу, чем смогу.
***
Ночью я не спала. Лежала в общежитии, смотрела в потолок и думала. Думала о Павле — где он сейчас? Что с ним делают? Допрашивают? Он же только встал на ноги...
Под утро я всё-таки задремала. Снился любимый, не такой как здесь, а такой, как раньше. Молодой, сильный и постоянно улыбчивый. Он протягивал свои руки, звал куда-то. Я пыталась дотянуться до него, но он всё время ускользал...
Проснулась от стука в дверь. Мария.
— Вставай. Машина приехала раньше. Через час обратно пойдёт.
Я вскочила, оделась, схватила платок. Женщина протянула мне свёрток.
— Хлеб, варёные яйца. В дороге пригодится.
— Спасибо.
— И вот ещё, — она достала из кармана сложенную бумагу. — Записка для начальника. Я его знаю — мы вместе в Туле работали до всего этого. Может, поможет.
Я взяла записку, спрятала за пазуху — туда же, где лежало письмо Павла. То самое, с которым я приехала три месяца назад.
— Мария Степановна... — я не знала, что сказать.
— Иди уже, — она махнула рукой. — И вернись. Слышишь?
Поездка
Водитель был пожилой мужик с седой щетиной, он посмотрел на меня с сомнением.
— Куда тебе?
— В полевой госпиталь сорок три.
— Это зачем ещё?
Я рассказала. Коротко, без лишних слов. Про Павла. Про комиссию. Про то, что нужны свидетели.
Водитель слушал, жевал самокрутку. Потом сплюнул.
— Ладно, — сказал он. — Садись. Только учти — там не курорт.
— Я не боюсь.
Он усмехнулся.
— Все так говорят.
Дорога заняла почти весь день. Трясло немилосердно — дороги были разбиты, машина подпрыгивала на каждой колдобине. Я сидела в кузове, прижавшись к борту, и смотрела, как мелькают за бортом поля, леса и старые деревни.
Один раз далеко впереди громыхнуло. Водитель остановил машину, выругался.
— Артиллерия. Пересидим.
Мы стояли на обочине минут двадцать, я думала о любимом. Он был в этих условиях. А потом...
Громыхать перестало. Поехали дальше.
***
Полевой госпиталь оказался несколькими палатками и одним полуразрушенным зданием — бывшей школой, судя по вывеске. Вокруг суетились санитары, где-то кричал мужчина.
Я спрыгнула с машины, поблагодарила водителя. Он махнул рукой.
— Через два дня обратно поеду. Если что, то буду здесь к вечеру.
Я кивнула и пошла искать начальника.
Нашла его в том самом полуразрушенном здании. Пожилой военврач с бородой — он стоял над столом, где лежал раненый, и что-то говорил молодому фельдшеру.
— Товарищ военврач, — я подошла ближе. — У меня к вам дело.
Он обернулся. Глаза у него были красные от недосыпа.
— Кто такая?
— Меня зовут Нина. Я из госпиталя восемьдесят два, из Калуги. Мне нужно найти записи о раненом, которого вы отправили к нам в марте.
Военврач нахмурился.
— В марте? Это полгода назад. У меня тут каждый день по двадцать человек проходит. Как я упомню?
Я достала записку Марии.
— Это от Марии Степановны Кузнецовой. Она сказала, что вы знакомы.
Он взял записку, прочитал. Лицо его смягчилось.
— Маша... Как она там?
— Хорошо. Работает, как все.
Военврач вздохнул.
— Ладно. Что за раненый?
— Рогов Павел Николаевич. Поступил к вам в начале марта. Вы отправили его в Калугу двенадцатого марта.
Он задумался.
— Март... Тогда под Ржевом жуть что творилось. Людей везли сотнями. — Он помолчал. — Записи есть, но их надо поднять. Это время займёт.
— Сколько?
— Час-два. Подожди пока.
***
Я ждала. Сидела на перевёрнутом ящике у палатки и смотрела, как работает госпиталь.
Через два часа военврач вышел ко мне. В руках у него была тонкая папка.
— Нашёл, — сказал он. — Рогов Павел Николаевич. Доставлен шестого марта из-под деревни Кривцово. Осколочное при артобстреле. Подобран санитарами двести четырнадцатой. Записано со слов санитарного инструктора Семёнова.
— Семёнов? — я вцепилась в его слова. — Он здесь?
Военврач покачал головой.
— Не знаю. Дивизия сейчас где-то под Ржевом. Но могу дать тебе адрес полевой почты.
— Дайте!
Он написал на клочке бумаги номер полевой почты и фамилию — Семёнов Иван Фёдорович.
— Напиши ему. Если жив — может, ответит.
Я взяла бумагу. Руки дрожали.
— Спасибо. Спасибо вам огромное.
— Погоди благодарить, — он вздохнул. — Письмо — это долго. Пока дойдёт, пока ответ получишь... А тебе, я так понимаю, срочно надо?
— Срочно. Комиссия его проверяет.
Военврач нахмурился.
— Вот как... — Он помолчал. — Слушай, есть один человек. Он с той же дивизии, сейчас у нас лежит. Может, он что-то знает.
— Где он?
— Пойдём, покажу.
***
Мужчина лежал в дальнем углу палатки. Молодой парень лет двадцати пяти, не больше.
— Петров, — военврач тронул его за плечо. — К тебе тут.
Парень открыл глаза. Посмотрел на меня.
— Чего?
— Петров, ты помнишь бои под Кривцово в марте? — спросил военврач.
— Помню, — парень скривился. — Такое забудешь.
— А Рогова Павла помнишь? Из вашей дивизии?
Петров задумался. Потом глаза его расширились.
— Рогов... Пашка Рогов? Высокий такой, черноволосый? С третьей роты?
— Да! — я шагнула вперёд. — Это он!
— Так он же... мы думали, он ушёл. Его накрыло прямо рядом со мной. Я видел, как он упал. А потом санитары прибежали.
— Он в госпитале. Но комиссия считает, что ему нужна проверка. Нужны свидетели, что он ничего плохого не сделал, — сказала я
Петров сел на койке. Лицо его покраснело от злости.
— Пашка?! Да он первым шёл и все за ним! Он троих в рукопашной одолел! Какой, к чёрту, плохой человек?!
— Вы можете это подтвердить? Написать показания?
— Да хоть сейчас напишу! — он посмотрел на военврача. — Бумагу дайте. И карандаш.
***
Петров писал долго. Рука у него дрожала, буквы выходили кривые, но он писал.
Когда он закончил, военврач заверил бумагу своей подписью и печатью госпиталя.
— Вот, — сказал он, протягивая мне листок. — Это официальное свидетельство. Должно помочь.
Я взяла бумагу. Руки всё ещё дрожали.
— Спасибо. Спасибо вам обоим.
Петров усмехнулся.
— Ты, главное, Пашке передай — пусть выздоравливает.
***
Обратная дорога показалась мне вечностью. Я сидела в кузове машины, прижимала к груди драгоценную бумагу и молилась.
Только бы успеть. Только бы не опоздать.
В Калугу мы приехали поздно вечером. Я спрыгнула с машины, не дожидаясь остановки, и побежала к госпиталю.
Мария встретила меня у входа.
— Нашла?
— Нашла! — я показала ей бумагу. — Свидетельство! Однополчанин написал! И врач заверил!
Мария прочитала, кивнула.
— Хорошо. Но есть ещё кое-что. — Она посмотрела на меня серьёзно. — Пока тебя не было, сюда привезли ещё одного мужчину. Из той же части, что и твой Павел. Семёнов Иван Фёдорович. Санитарный инструктор.
Я замерла от неожиданности.
— Семёнов? Тот самый, кто его подобрал?
— Он самый. Я с ним поговорила. Он помнит Рогова. И готов дать показания.
Показания
На следующее утро я стояла перед дверью, за которой заседала комиссия. В руках у меня были две бумаги — показания Петрова и показания Семёнова. Оба свидетельства заверенные, официальные.
Мария стояла рядом. И Алексей Петрович — он сам вызвался пойти со мной.
— Готова? — спросил он.
— Готова.
Он открыл дверь.
В комнате сидели трое — майор, который забрал Павла, и ещё двое в форме. Павел сидел на стуле у стены — бледный и осунувшийся.
Он не ожидал меня увидеть.
— Нина?
— Товарищ майор, — я шагнула вперёд, не давая себе времени испугаться. — У меня есть доказательства. Свидетельские показания.
Майор посмотрел на меня холодно.
— Кто вы такая?
— Невеста Рогова. И санитарка этого госпиталя.
— И где вы взяли эти... показания?
Я положила бумаги на стол.
— Это показания красноармейца Петрова из двести четырнадцатой стрелковой дивизии. Он был рядом с Роговым под Кривцово. Всё видел. Заверено печатью полевого госпиталя.
Майор взял бумагу, прочитал. Лицо его ничего не выражало.
— А это?
— Показания санитарного инструктора Семёнова. Находится сейчас в этом госпитале, можете допросить.
Майор переглянулся с другими членами комиссии. Потом снова посмотрел на меня.
— Вы ездили за этими бумагами?
— Да.
— Одна?
— Одна.
Он помолчал. Что-то изменилось в его лице — не знаю, что именно. Может, уважение. Может, просто удивление.
— Алексей Петрович, — он повернулся к врачу. — Вызовите этого Семёнова. Хочу услышать его лично.
***
Семёнов говорил полчаса. Рассказывал про то, как нашёл Павла. Про то, как тащил его до санитарной машины. Про то, как думал, что не довезёт.
Когда он закончил, в комнате стояла тишина.
Майор смотрел на бумаги. Потом на Павла. Потом на меня.
— Рогов, — сказал он наконец. — Комиссия снимает с вас подозрения. Вы свободны.
Я почувствовала, как подкашиваются ноги. Если бы Мария не поддержала меня под локоть, я бы упала.
— Свободен? — переспросил Павел. Голос его дрожал.
— Свободен, — повторил майор. — Можете выписываться. И... — он посмотрел на меня, — у вас хорошая невеста, Рогов. Берегите её.
***
Мы вышли из кабинета вместе. Паша шёл медленно, опираясь на палочку и на моё плечо. Но шёл сам.
В коридоре он остановился. Повернулся ко мне.
— Нина, — сказал он тихо. — Ты мне жизнь второй раз спасла.
— Глупости, — я почувствовала, как горят щёки. — Я просто сделала то, что надо было.
— Нет, — он покачал головой. — Не просто. Ты... ты невозможная. Ты упрямая, безрассудная, сумасшедшая.
— Это плохо?
Он улыбнулся, как тогда раньше.
— Это лучшее, что со мной случилось.
И обнял меня. Прямо там, в больничном коридоре, среди бегающих санитарок. И я прижалась к нему, уткнулась лицом в его плечо, и наконец позволила себе заплакать.
Простое счастье
Через три дня мы уехали домой. Документы были готовы, справки оформлены, Павел признан негодным к службе.
Ехали долго — поезда шли медленно, с долгими остановками. Павел уставал, но не жаловался. Я сидела рядом, следила, чтобы ему было удобно.
От станции до деревни было двенадцать вёрст. Я хотела нанять подводу, но любимый сказал:
— Пойдём пешком. Хочу сам дойти.
И мы пошли. Медленно, с долгими привалами. Павел опирался на палочку, временами на моё плечо.
К вечеру показались первые дома. Знакомые крыши, знакомые заборы. Запах дыма.м Топили печи.
— Вон наш дом, — сказала я, показывая на избу на краю деревни. — Видишь?
Павел кивнул. Лицо его было серым от усталости, но глаза живые.
— Вижу.
***
Мать встретила нас у калитки. Стояла, скрестив руки на груди, и смотрела, как мы идём по улице. Лицо её было непроницаемым как всегда.
Когда мы подошли, она долго разглядывала Павла. Молча, внимательно. Потом сказала:
— Рада, что вернулись, дети мои. Исхудал ты, Пашка.
— Исхудал, — согласился тот.
— Идти можешь?
— Могу. Плохо, но могу.
Мать кивнула.
— Ладно. Заходите. Ужин на столе.
Она повернулась и пошла в дом. Я переглянулась с Пашей.
— Это она так радуется, — шепнула я. — Не обижайся.
— Не обижаюсь. Всё хорошо.
***
Свадьбу сыграли в октябре. Скромную, тихую — какие тогда были. Пришли соседи, председатель сельсовета Игнат Фомич, несколько моих подруг с детства.
Павел стоял у стола, я рядом в белом платке, который мать достала из сундука.
— Этот платок моя мать надевала на свою свадьбу, — сказала она, отдавая мне его. — И я надевала. Теперь — твой черёд.
Я прижала его к груди.
— Спасибо, мам.
Мать отвернулась, но я успела заметить, как блеснули её глаза.
После регистрации был ужин. Стол накрыли в большой комнате. На столе были картошка, капуста, немного мяса, которое мать где-то достала. Было тесно, шумно и тепло.
Игнат Фомич поднял стакан.
— За молодых, — сказал он. — Чтобы жили долго и счастливо. Чтобы дети были. Чтобы тяжба эта окаянная поскорей кончилась.
— За молодых! — подхватили гости.
Павел посмотрел на меня. Я — на него.
— Спасибо, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я. — За всё.
— Не за что благодарить, — ответила я. — Ты бы для меня то же сделал.
— Сделал бы. Обязательно сделал бы.
Он взял мою руку под столом и сжал крепко, будто в последний раз.
***
Той ночью, когда всё затихло, я лежала рядом с мужем и думала о том, какой длинный путь мы прошли. И вот теперь — мы дома. Вместе. Живые.
— Не спишь? — спросил Паша тихо.
— Не сплю.
— О чём думаешь?
Я помолчала.
— О том, что сердцу не прикажешь. Оно само знает, куда идти. И если слушать его — не ошибёшься.
Любимый повернулся ко мне. В темноте я не видела его лица, но чувствовала его дыхание и тепло.
— Знает, — сказал он. — Точно знает.
И поцеловал меня — тихо, бережно, как будто боялся спугнуть.
За окном светили звёзды. Мы были дома. Вместе. И впереди была целая жизнь.
Друзья, безумно благодарна за ваши лайки и комментарии ❤️
Хороший рассказ выдался, пойду другие писать✍️