Я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Ноги несли сами, а в голове билось только одно: он. Живой. Здесь.
— Паша... — прошептала я.
Он открыл глаза. Посмотрел на меня сначала непонимающе, будто не верил. Потом лицо его дрогнуло.
— Нина? — голос был слабым, хриплым. — Нина... Это ты?
Я бросилась к нему, упала на колени у койки, схватила его руку — тонкую, холодную, совсем не такую, как раньше.
— Я. Я нашла тебя. Нашла.
Он смотрел на меня с искренним удивлением. Губы его дрожали. Я видела, как он пытается что-то сказать, но слова не шли.
— Как... как ты здесь оказалась? — наконец выдавил он.
— Искала. По всем госпиталям. Три недели искала.
Он закрыл глаза, и по его щеке скатилась слеза. Я никогда раньше не видела, чтобы Павел плакал. Даже когда провожали его на фронт. А теперь лежал передо мной. Худой, бледный, с багровым шрамом на виске — и плакал.
— Нинушка моя... — прошептал он. — Ты приехала... Ко мне...
Я прижалась лбом к его руке. Пахло карболкой и чем-то больничным, но под этим запахом я всё равно чувствовала его — моего Павла.
— Я никуда не уйду, — сказала я. — Слышишь? Никуда.
***
Дверь за моей спиной скрипнула. Я обернулась — на пороге стояла медсестра в белом халате. Строгая, с суровым лицом и тёмными кругами под глазами.
— Это ещё что такое? — голос её был резким. — Посетителям сюда нельзя!
Я не встала с колен. Только посмотрела на неё и сказала:
— Я его невеста. Я искала его три недели.
Медсестра помолчала. Взгляд её скользнул по Павлу, потом снова по мне — по моему мятому платью, по тёмному платку, по рукам, которые всё ещё сжимали его ладонь.
— Невеста, говоришь? — она вздохнула. — Ладно. Пять минут. Потом — на выход. У нас режим.
Она ушла, прикрыв за собой дверь. Я повернулась к любимому. Он смотрел на меня и в его глазах было что-то, чего я раньше не видела. Не просто любовь. Больше благодарность.
— Нина, — сказал он тихо, — я должен тебе сказать...
— Потом, — я сжала его руку. — Всё потом. Сейчас — просто лежи. Я рядом.
Но он покачал головой. Медленно, с трудом.
— Нет. Ты должна знать. Ранение... Оно тяжёлое. Врачи говорят... — он запнулся, отвёл глаза. — Говорят, что я могу не ходить больше.
Я замерла. Сердце встревожилось и забилось сильнее.
— Что?
— Осколок задел позвоночник. Ноги... Ноги плохо слушаются. Может, пройдёт. А может, нет.
Он отвернулся к стене. Я видела, как напряглась его шея, как сжались пальцы на простыне.
— Я хотел написать тебе, — голос его стал глухим. — Хотел сказать, чтобы не ждала. Чтобы забыла меня. Зачем тебе неполноценный мужчина?
Что-то горячее поднялось у меня в груди. Не слёзы. Не боль. Что-то другое — сильное, яростное, как огонь.
— Посмотри на меня, — сказала я твёрдо.
Он не повернулся.
— Паша. Посмотри на меня.
Он медленно повернул голову. В его глазах была такая боль, что у меня сжалось сердце. Но я не отступила.
— Ты думаешь, что мне нужна была причина, чтобы тебя любить? — спросила я. — За то, что ты бегаешь быстро? За то, что мешки таскать можешь?
Он молчал.
— Я тебя люблю, — сказала я просто. — Всего. Какой есть. А остальное неважно. Понял?
Что-то менялось в его лице. Что-то оттаивало, размягчалось. Он смотрел на меня — и я видела, как возвращается в его глаза жизнь.
— Нина... — прошептал он.
— Молчи, — я наклонилась и поцеловала его в лоб. — Ты выздоровеешь. Мы вместе справимся. А теперь — спи. Я буду рядом.
Он закрыл глаза. Рука его сжала мою ладонь — слабо, но крепко. И не отпускала.
Госпиталь
Утром я вернулась в госпиталь. У входа меня остановила вчерашняя медсестра — та самая, с суровым лицом.
— Ты невеста из восьмой палаты?
— Да.
Она посмотрела на меня внимательно, будто оценивала.
— Меня Мария зовут. Пойдём, поговорим.
Мы зашли в маленькую комнату — похоже, подсобку. На полках стояли банки с бинтами, склянки с лекарствами. Пахло йодом.
— Слушай, — сказала Мария, прислонившись к стене. — У твоего парня тяжёлый случай. Чудо, что выжил.
Я стиснула руки.
— Врачи говорят — посмотрим, — продолжала она. — Но я насмотрелась на таких. Если через месяц ходить не сможет — значит, всё.
— А если сможет?
Женщина пожала плечами.
— Бывает. Редко, но бывает. Нужен уход. Хороший уход. Массаж, упражнения, терпение. И главное — чтобы он сам хотел.
Я кивнула.
— Он будет хотеть. Я прослежу.
На её лице мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Вижу, упрямая ты. Это хорошо. Упрямые выживают. — Она помолчала. — Ты откуда приехала-то?
— Из-под Рязани. Деревня наша там.
— Далеко забралась. — Мария покачала головой. — И что теперь? Обратно поедешь?
Я посмотрела ей прямо в глаза.
— Я могу остаться? При госпитале? Помогать?
Мария подняла брови.
— Ты что — санитаркой хочешь?
— Кем угодно. Лишь бы рядом быть. И чтобы за ним ухаживать.
Она долго молчала, разглядывая меня. Потом сказала:
— Ладно. Поговорю с Алексеем Петровичем. Он тут главный. Руки нужны — это правда. Только работа тяжёлая. Выдержишь?
— Выдержу.
***
Алексей Петрович оказался тем самым врачом, который вёл Павла. Я узнала его. Пожилой и с сединой, но очень умными глазами. Он выслушал Марию, потом посмотрел на меня.
— Значит, невеста?
— Да.
— И хочешь остаться при госпитале?
— Хочу.
Врач потёр подбородок. Я видела, как он думает — взвешивает, решает.
— Работа не сахар, — сказал он наконец. — Бельё менять, судна выносить, раненых кормить. Бессонные ночи, смердячий запах. Не испугаешься?
— Не испугаюсь.
— Ладно. — Он кивнул. — Оформим тебя санитаркой. Жить будешь в общежитии при госпитале — там комната для персонала есть. Паёк получишь. Только учти: работать будешь со всеми, не только с женихом своим. Понятно?
— Понятно.
— И ещё, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Насчёт Рогова. Травма тяжёлая. Я тебе врать не буду — шансов на полное восстановление мало. Но... — он помолчал. — Я видел разное. Иногда человек встаёт, когда этого никто не ждёт. Главное — вера. И уход. Ты готова?
— Готова.
***
Первые дни были самыми тяжёлыми в моей жизни. Я работала с рассвета до темноты — меняла бельё, кормила мужчин, мыла полы, носила вёдра с водой. К вечеру ноги подкашивались, руки дрожали от усталости, спина ныла так, что не могла разогнуться.
Но я не жаловалась. Каждую свободную минуту бежала в восьмую палату, к Павлу.
Он менялся. Когда я пришла в первый раз после разговора с врачом — он лежал лицом к стене, не хотел разговаривать. Я села рядом, взяла его за руку и просто молчала. Сидела и молчала. Потом встала и ушла — надо было работать.
На второй день он уже смотрел на меня. На третий — начал отвечать.
— Тебе не надо здесь быть, — говорил он. — Возвращайся домой. Я справлюсь.
— Не говори глупости, — отвечала я. — Я никуда не уеду.
— Я человек с инвалидностью, Нина. Понимаешь? Что я тебе дать могу?
Каждый раз я садилась рядом, брала его за руку.
— Себя. Мне больше ничего не надо.
Он отворачивался, но руку не отнимал.
***
Мария научила меня делать массаж. Показала, как разминать мышцы, как работать с суставами, как не навредить.
— Осторожно, — говорила она. — Позвоночник хрупкий. Но если не разрабатывать — мышцы совсем ослабнут.
Каждый вечер, после смены, я приходила в палату и разминала Павлу ноги. Медленно, осторожно, как показали. Он лежал молча, смотрел в потолок.
— Чувствуешь что-нибудь? — спрашивала я.
Он молчал долго. Потом говорил:
— Немного. Кажется.
Я не знала, правда это или он говорит так, чтобы меня утешить. Но продолжала. Каждый вечер. Без пропусков.
Июнь сменился июлем. Жара стояла невыносимая, в палатах было душно, раненых привозили всё больше. Я работала без отдыха, похудела, осунулась. Под глазами появились тёмные круги.
— Ты себя доведёшь, — говорила Мария. — Отдохни хоть день.
— Потом, — отвечала я. — Когда Паша встанет.
Мария качала головой, но не спорила.
***
Через две недели Павел сказал:
— Пальцы шевелятся.
Я замерла. Руки мои остановились на его голени.
— Покажи.
Он напрягся — я видела, как напряглось его лицо, как сжались губы. И большой палец правой ноги дёрнулся. Еле заметно, но дёрнулся.
Я засмеялась и заплакала одновременно. Слёзы катились по щекам, а я смеялась, не могла остановиться.
— Паша! Ты видишь? Работает!
Он смотрел на меня — и в его глазах впервые за всё это время появилась надежда. Настоящая. Живая.
С того дня что-то изменилось. Павел перестал отворачиваться к стене. Начал есть лучше, говорить больше. Стал спрашивать про дом, про мать, про деревню.
— Как там Пелагея Ивановна? — спрашивал он.
— Переживает, — отвечала я. — Я ей написала, что нашла тебя. Она ответила, что нужно беречь себя. И тебя.
— Она знает... про ноги?
— Знает. Написала: «Лишь бы живой был. Остальное — приложится».
Павел закрыл глаза.
— Хорошая у тебя мать.
— Хорошая, — согласилась я. — Строгая только. Но справедливая.
***
В августе Павел уже сидел на кровати сам. Потом смог встать держась за спинку.
Я стояла рядом, готовая подхватить. Сердце колотилось так, что, казалось, слышно на весь госпиталь.
Он стоял. Шатался, держался за железную спинку кровати, лицо его было серым от напряжения.
— Паша... — прошептала я.
— Погоди, — он сжал зубы. — Погоди, не мешай.
И сделал шаг. Один. Маленький. Ноги его дрожали, руки вцепились в спинку.
Я заплакала. Стояла у двери, смотрела, как он шатается, как хватается за стену, как его лицо искажается от боли и усилия — и плакала.
— Не реви, — сказал он, тяжело дыша. — Видишь? Иду.
— Вижу, — я вытерла слёзы рукавом. — Давай. Ещё шаг.
Он сделал ещё один. И ещё.
К вечеру он прошёл пять шагов. На следующий день — семь. Через неделю — дошёл до двери палаты и обратно.
***
Алексей Петрович осматривал его каждые три дня. Качал головой, записывал что-то в карточку.
— Удивительно, — сказал он однажды, когда я зашла в кабинет за бинтами. — Честно говоря, не ожидал.
— Что — не ожидали? — спросила я.
— Что он пойдёт. Ранение было серьёзное. Думал — максимум в коляске. А он ходит.
— Он упрямый, — сказала я.
Врач посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то тёплое.
— Он — упрямый. И ты — упрямая. Нашли же друг друга.
К концу августа Павел уже ходил с палочкой. Медленно, тяжело, с остановками. Комиссия признала его негодным к строевой службе, но годным к нестроевой. Это значило — домой. В тыл.
Я написала матери. Рассказала всё — как нашла, как ухаживала, как он встал. Спросила: можно ли привезти его домой?
Ответ пришёл через десять дней. Короткий, как всегда у матери:
«Вези. Дома всё готово. Ждём».
Я показала письмо Павлу. Он прочитал, помолчал.
— Она меня примет? — спросил тихо.
— Примет конечно!
Павел сложил письмо, спрятал в карман нательной рубахи.
— Значит, домой, — сказал он. И впервые за эти месяцы улыбнулся.
Комиссия
Выписка была назначена на двадцать восьмое августа. Документы готовили три дня — справки, направления, комиссионные заключения. Я помогала Павлу собираться, складывала в узелок нехитрые пожитки — смену белья, бритву, которую ему подарила Мария, кусок хозяйственного мыла.
В то утро я пришла в палату раньше обычного. Любимый уже не спал — сидел на кровати, одетый, с палочкой в руке.
— Готов? — спросила я.
— Готов, — он улыбнулся. — Наконец-то.
Мы вышли в коридор. Павел шёл медленно, опираясь на палочку и моё плечо. У поста дежурной медсестры остановились попрощаться с Марией.
Её не было. Вместо неё сидела молоденькая девушка, которую я раньше не видела.
— А где Мария Степановна? — спросила я.
— На собрании, — ответила девушка. — Комиссия приехала. Всех позвали.
Я нахмурилась. Комиссия? Какая комиссия?
— Подожди здесь, — сказала я Паше. — Узнаю, что там.
Я пошла к кабинету Алексея Петровича. Дверь была приоткрыта, и я услышала голоса — незнакомые, резкие.
— ...документы в порядке?
— Да, товарищ майор. Все раненые оформлены по форме.
— А пропавшие без вести? Те, кто поступил без документов?
Я замерла у двери и слушала.
— Таких было несколько человек, — это был голос Алексея Петровича. — Поступали без сознания, без документов. Записывали со слов, когда приходили в себя.
— Списки.
Шуршание бумаги. Пауза.
— Рогов Павел Николаевич, — произнёс чужой голос. — Поступил двенадцатого марта. Без документов. Числился пропавшим без вести с марта месяца. Интересно.
Почувствовала, как холодеют руки.
— Товарищ майор, — голос Алексея Петровича звучал напряжённо, — Рогов был тяжело ранен. Поступил без сознания. Документы, вероятно, были утеряны при эвакуации...
— Вероятно? — в голосе майора звенел металл. — Часть Рогова попала в окружение под Ржевом. Половина — в плен, половина — неизвестно куда. А он вдруг объявляется в госпитале. Без документов. Без свидетелей. Это, знаете ли, требует проверки.
Я прижала руку к груди. Нет. Нет, нет, нет.
— Где он сейчас?
— На выписке. Сегодня должен был уехать домой.
— Отставить выписку. Я хочу с ним поговорить.
Я попятилась от двери. Ноги не слушались, в голове гудело. Надо предупредить Павла. Надо что-то сделать.
Но я не успела.
Когда я вернулась в коридор, возле него уже стояли двое — в военной форме, с красными петлицами. Один из них держал его за плечо.
— Рогов Павел Николаевич?
Паша смотрел на меня. В его глазах был страх.
— Да, — сказал он тихо. — Это я.
— Пройдёмте с нами. Есть вопросы.
— Какие вопросы? — я шагнула вперёд. — Он ранен! Он на выписке!
Один из военных посмотрел на меня холодно.
— А вы кто?
— Я его невеста!
— Невеста подождёт, — он отвернулся. — Пойдёмте, Рогов.
Павел попытался встать, но ноги подкосились. Он схватился за стену, лицо его побелело.
— Паша! — я бросилась к нему.
— Нина, — он посмотрел на меня. Голос его был тихим, но твёрдым. — Жди. Слышишь? Жди.
Они повели его по коридору. Дверь в конце коридора открылась и закрылась. Стук палки стих.
Я стояла одна и смотрела на закрытую дверь. Вокруг сновали санитарки, где-то стонал раненый, кто-то звал сестру.
Сколько я его искала, сколько выхаживала и верила! Мы уже собирались домой и его тут же забрали. Не может быть!
Я сжала руки так, что ногти впились в ладони. Нет. Я не для того его нашла, чтобы потерять снова. Я найду способ. Чего бы это ни стоило...
Продолжение:
Буду ждать ваши оценки данной истории)
И размышления о том, что же ждёт их дальше?