Апрельское солнце било в окно, и пылинки плясали в жёлтом луче, когда Нина в третий раз перечитывала письмо. Бумага уже истёрлась на сгибах, буквы расплылись от её пальцев, но она всё равно водила глазами по строчкам, будто надеялась найти там что-то новое.
«Нинушка, родная моя, — писал Павел неровным, торопливым почерком, — не тревожься за меня. Здесь тяжело, но я крепкий. Жди. Вернусь — поженимся, как обещал. Твой Павел».
Письмо пришло три недели назад. С тех пор — ни строчки.
Нина сложила листок, спрятала за пазуху и вышла во двор. Пелагея, мать, стояла у колодца, тянула ведро. Увидела дочь — остановилась, поставила ведро на землю.
— Опять читала? — спросила негромко.
— Опять.
Мать вздохнула, потёрла руки о передник.
— Может, почта задерживается. Великая отечественная. Сама знаешь, как оно бывает.
Нина не ответила. Она знала, как бывает. В соседней деревне Марфе Степановой похоронка пришла в феврале. А Дуся Климова до сих пор ждёт весточки — уже год, как муж пропал без вести.
— Пойду в сельсовет, — сказала дочь.
Мать посмотрела на неё долгим взглядом, но ничего не сказала. Только снова взялась за верёвку и стала тянуть ведро наверх.
Сведения
В сельсовете пахло сыростью. За столом сидел Игнат Фомич, председатель, — пожилой мужик с седыми усами и уставшими глазами. Перед ним лежали списки, бланки, какие-то справки.
— Чего тебе, Нина? — спросил он, не поднимая головы.
— Про Павла Рогова хочу узнать. Письма перестали приходить. Может, есть какие сведения?
Игнат Фомич поднял глаза, посмотрел на неё. В его взгляде мелькнуло что-то тяжёлое.
— Садись, — сказал он.
Нина села на скрипучую табуретку. Сердце забилось быстрее.
Председатель порылся в бумагах, достал один лист, пробежал глазами.
— Рогов Павел Николаевич, тысяча девятьсот девятнадцатого года рождения?
— Да.
Игнат Фомич помолчал. Потом сказал:
— Числится пропавшим без вести. С марта месяца.
Нина почувствовала, как пол качнулся под ногами. Она вцепилась в край табуретки.
— Как это — пропавшим?
— Так и есть. Часть его попала в окружение под Ржевом. Кто погиб, кто в плен попал, кого потеряли при отступлении. Сведений нет.
— Но он может быть жив?
Председатель не ответил сразу. Он снял очки, протёр их полой пиджака.
— Может, — сказал наконец. — А может, и нет. Война, Нина. Тут ничего наверняка не скажешь.
Она встала. Ноги держали плохо, но она заставила себя стоять прямо.
— Спасибо, Игнат Фомич.
— Погоди, — он поднял руку. — Ты куда сейчас?
— Домой.
— Домой — это хорошо. Матери скажи, чтоб присмотрела за тобой. Ты побледнела вся.
Нина кивнула и вышла.
***
До дома она шла медленно, будто во сне. Деревня жила своей жизнью: бабы несли вёдра с водой, где-то мычала корова, кудахтали куры. Всё это казалось далёким и ненастоящим.
Пропал без вести.
Эти слова звенели в голове, не давая думать ни о чём другом.
Пропал. Не погиб. Пропал.
Значит, его могут найти. Значит, он может быть в госпитале. Или в плену. Или бродит где-то, потерянный, раненый, без документов.
Нина остановилась посреди дороги. Рука сама потянулась к письму за пазухой.
«Жди. Вернусь — поженимся».
А если он не вернётся? Если она будет ждать, как Дуся Климова, год, два, пять — а потом узнает, что его давно уже нет?
Нет. Так нельзя.
Она сжала край платка и пошла дальше — теперь быстрее, решительнее.
***
Мать встретила её на пороге.
— Ну? Что сказали?
Нина прошла мимо неё в избу, села на лавку. Пелагея вошла следом, закрыла дверь.
— Говори, — потребовала она.
— Пропал без вести, — сказала Нина ровным голосом. — С марта.
Мать охнула, прижала руку к груди.
— Господи... Нинушка...
— Мам, я поеду искать его.
Пелагея замерла. Потом медленно опустилась на табурет напротив дочери.
— Ты что говоришь?
— Поеду в госпитали. Буду спрашивать. Может, он раненый где-то лежит, а мы тут сидим и ничего не знаем.
Мать покачала головой.
— Ты в уме? Куда ты поедешь? Там страшно, везде стреляют!
— Госпитали в тылу, — возразила Нина. — Раненых везут сюда, в Рязанскую область. Я слышала, в Елатьме госпиталь, в Сасово, в Касимове. Буду ездить, спрашивать.
— Одна? Девка одна по военным дорогам?
— А что мне делать? Сидеть и ждать, пока придёт похоронка?!
Пелагея встала, подошла к печи, упёрлась в неё руками. Спина её сгорбилась.
— Отца твоего я так ждала, — сказала она глухо. — Ждала, ждала — а потом бумажка пришла. «Погиб см.ертью храбрых». Вот и весь сказ.
Нина встала, подошла к матери, положила руку ей на плечо.
— Мам, я не могу сидеть. Понимаешь? Не могу. Если он жив — я его найду. Если нет... — она запнулась, — если нет, хоть буду знать.
Пелагея повернулась. В её глазах стояли слёзы.
— А если с тобой что случится? Я-то как?
— Ничего не случится. Я крепкая. Ты сама говорила.
Мать смотрела на неё долго, пристально. Потом вздохнула тяжело и отвернулась.
— Упрямая. Вся в отца.
Дорога
Три дня Нина собиралась. Мать почти не разговаривала с ней — молчала, хмурилась, стучала чугунками громче обычного. Но не мешала.
Нина сложила в узелок смену белья, сухари, варёные яйца, кусок сала. Надела самое крепкое платье, повязала тёмный платок, накинула стёганую телогрейку. Письмо от Павла положила во внутренний карман, ближе к сердцу.
Утром, ещё затемно, она вышла из избы. Мать стояла на крыльце — не спала, значит, всю ночь.
— Возьми, — Пелагея протянула ей что-то завёрнутое в тряпицу.
Нина развернула. Деньги — немного, но всё же. И маленькая иконка Богородицы.
— Мам...
— Молчи, — оборвала Пелагея. — Иди уже. Только вернись. Слышишь? Вернись мне!
Нина обняла мать — крепко, молча. Потом отстранилась, поправила платок и пошла по дороге к станции.
***
До станции было двенадцать вёрст. Нина шла по раскисшей весенней дороге, обходя лужи и колеи. Телогрейка грела, но к полудню солнце припекло, и она расстегнула верхние пуговицы.
На станции было людно. Бабы с мешками, мужики в военной форме, дети и все куда-то ехали, спешили, толкались. Девушка встала в очередь к кассе.
— Куда едешь, милая? — спросила стоявшая впереди женщина в тёплом платке.
— В Елатьму. Там госпиталь.
Женщина посмотрела на неё внимательно.
— К кому?
— К жениху. Ищу его. Пропал без вести.
Женщина покачала головой.
— Эх, сколько баб вот так ищут своих... Ладно, бог в помощь тебе, девка.
Билет Нина взяла до Елатьмы — это был ближайший крупный пункт, где, по слухам, работал госпиталь. Поезд отходил через три часа, и она села на деревянную скамью у стены вокзала, прижимая к себе узелок.
***
Поезд был забит. Девушка втиснулась в теплушку, нашла место на полу между мешками и чьими-то ногами. Рядом сидела пожилая женщина с внуком — мальчиком лет семи, бледным и худым.
— Далеко едете? — спросила Нина.
— В Рязань, — ответила женщина. — К сыну. Вернулся с фронта, без ноги. Вот, везём его домой.
Нина кивнула. Мальчик смотрел на неё большими тёмными глазами.
— А ты тётя чья? — спросил он.
— Я сама по себе, — улыбнулась та. — Еду искать своего человека.
— Дядю?
— Жениха.
Мальчик задумался, потом сказал серьёзно:
— Найдёшь. Моя мама говорит, что если очень хочешь — найдёшь.
Поезд дёрнулся и медленно тронулся с места. Нина смотрела в щель между досками, как уплывает назад станция, деревья, столбы. Дорога начиналась.
Прибытие в Елатьму
В Елатьму поезд пришёл к вечеру. Нина выбралась из теплушки, огляделась. Серые дома, грязные улицы и запах дыма окружал этот маленький город.
Госпиталь она нашла быстро — спросила у первого встречного, и тот махнул рукой:
— Вон там, в бывшей школе. Красный крест на стене, не пропустишь.
Здание школы было двухэтажным, с облупившейся краской и большим красным крестом над входом. Во дворе стояла полуторка — видимо, только что привезли раненых. Санитары выгружали носилки.
Нина подошла к двери, остановилась. Сердце билось так громко, что казалось — его слышат все вокруг.
Она толкнула дверь и вошла.
***
Внутри пахло карболкой, кровью и чем-то ещё — тяжёлым, затхлым. В коридоре лежали раненые прямо на полу, на матрасах и одеялах. Медсёстры в белых косынках сновали между ними.
Девушка остановила одну из них — молодую, с усталым лицом.
— Простите, мне бы к начальству. По личному делу.
Медсестра окинула её быстрым взглядом.
— К кому конкретно?
— К кому-нибудь, кто ведёт списки раненых. Я ищу человека.
Медсестра кивнула.
— Иди прямо по коридору, последняя дверь направо. Там Алексей Петрович, военврач. Он знает всех.
Нина поблагодарила и пошла по коридору, стараясь не смотреть по сторонам. Но глаза сами собой цеплялись за лица — бледные, измождённые, забинтованные. Кто-то стонал, кто-то лежал неподвижно.
Она дошла до нужной двери, постучала.
— Войдите!
Девушка вошла. За столом сидел пожилой мужчина в белом халате, с седыми волосами и глубокими кругами под глазами. Он что-то писал, не поднимая головы.
— Слушаю, — сказал он.
— Здравствуйте. Меня зовут Нина Тихонова. Я ищу своего жениха — Рогова Павла Николаевича. Он пропал без вести в марте, под Ржевом.
Врач поднял голову, посмотрел на неё. Взгляд у него был усталый, но внимательный.
— Сядьте, — он указал на стул.
Нина села.
— Рогов, говорите? Павел Николаевич?
— Да. Тысяча девятьсот девятнадцатого года рождения. Был рядовым.
Врач достал толстую тетрадь, полистал.
— Рогов... Рогов... — он водил пальцем по спискам. — Нет. У нас такого не было.
Её сердце дрогнуло.
— А может, он был и выписался? Или перевели куда?
Врач покачал головой.
— У меня записи с января. Если бы он проходил через нас, то я бы знал.
Она сжала руки на коленях.
— А где ещё госпитали? Где ещё могут быть раненые из-под Ржева?
Врач снял очки, потёр переносицу.
— Много где, девушка. Раненых везут по всему тылу — в Рязань, в Калугу, в Тамбов. Некоторых в Москву. Вам бы в Касимов съездить, там большой госпиталь. И в Сасово. Если там нет — попробуйте дальше.
Встала и произнесла:
— Спасибо вам, Алексей Петрович.
Врач посмотрел на неё с чем-то похожим на сочувствие.
— Удачи вам. Дай бог найти живым.
***
Из госпиталя Нина вышла, когда уже стемнело. На улице было холодно, но она почти не чувствовала холода.
Нет. Его здесь нет.
Но это ещё ничего не значит. Госпиталей много. Она будет искать дальше.
Ночевать пришлось на вокзале — свернувшись на скамье, подложив узелок под голову. Спала плохо, урывками. Снился Павел живой, улыбающийся, протягивающий к ней руки. Она пыталась дотянуться до него, но он всё время ускользал.
Утром она снова села на поезд — теперь в Касимов.
Прибытие в Касимов
Касимовский госпиталь был больше елатьминского. Здесь работали два здания — бывшая школа и бывший клуб. Раненых было много, и персонал сбивался с ног.
Нина нашла регистратуру — маленькую комнату с окошком, за которым сидела женщина средних лет.
— Чего надо?
— Ищу Рогова Павла Николаевича. Пропал без вести в марте, под Ржевом.
Женщина полистала журнал.
— Нет такого.
— А может, под другой фамилией записали? Или без документов привезли?
Женщина подняла на неё глаза.
— Слушай, девка. У нас тут сотни раненых. Половина без документов. Если хочешь — иди по палатам, смотри сама. Только не мешай работать.
Нина кивнула и пошла в палаты.
Это было страшно. Ряды коек, забинтованные тела, запах крови и гноя. Она шла медленно, вглядываясь в каждое лицо. Некоторые смотрели на неё с надеждой — вдруг это к ним пришли? Другие лежали неподвижно, глядя в потолок.
Павла среди них не было.
***
К вечеру Нина обошла оба здания. Ноги гудели, голова болела. Она вышла во двор, села на ступеньки и заплакала. Первый раз за всё это время.
— Эй, девушка. Ты чего?
Она подняла голову. Перед ней стояла молодая медсестра в белой косынке — рыжая, с веснушками.
— Ищу человека, — сказала Нина, вытирая слёзы. — Не могу найти.
Медсестра присела рядом.
— Как зовут?
— Рогов Павел. Пропал без вести под Ржевом.
Медсестра задумалась.
— Рогов... Рогов... Погоди. Под Ржевом, говоришь? Там тяжёлые бои были. Много раненых везли в Калугу. Там большой эвакогоспиталь. Номер... сейчас... восемьдесят второй, кажется. Или восемьдесят пятый. Точно не помню, но там точно много ржевских было.
Нина схватила её за руку.
— В Калугу? Это далеко?
— Далеко, — кивнула медсестра. — Но поезда ходят. Доберёшься.
Девушка встала.
— Спасибо. Спасибо вам.
Медсестра улыбнулась.
— Удачи. Найдёшь своего — возвращайся, расскажешь.
Госпиталь в Калуге
До Калуги Нина добиралась двое суток. Поезда шли медленно, с долгими остановками на полустанках. Она почти не спала, почти не ела. Думала только об одном — найти его.
В этот день она застала дождливую погоду. Город был большим, непривычным после деревни. Улицы казались бесконечными, дома — огромными.
Госпиталь номер восемьдесят два она нашла к полудню. Спрашивала дорогу у каждого встречного. Здание было трёхэтажным, из красного кирпича. На стене красный крест и надпись: «Эвакуационный госпиталь №82».
Сердце девушки забилось быстрее. Она поправила платок, прижала к себе узелок и вошла.
***
В регистратуре сидела пожилая женщина в очках. Она выслушала Нину, записала данные Павла и долго листала толстые журналы.
— Рогов Павел Николаевич, — прочитала она наконец. — Тысяча девятьсот девятнадцатого года рождения, рядовой. Поступил двенадцатого марта с тяжёлым осколочным ранением. Был в тяжёлом состоянии.
Нина перестала дышать.
— Он здесь? Он жив?
Женщина подняла глаза.
— Жив. Во втором корпусе, палата восемь.
Нина не помнила, как добежала до второго корпуса. Коридоры мелькали перед глазами, ноги несли сами. Палата восемь — вот она, дверь приоткрыта.
Она остановилась на пороге.
В палате было шесть коек. У окна, на крайней справа, лежал худой человек с забинтованной головой. Лицо его было бледным, осунувшимся, на виске — багровый шрам.
Это был он, Павел...
Продолжение:
✍️ Как вам история? Буду очень рада обратной связи!
Она мне очень помогает стараться больше и больше для вас, дорогие)