***
***
Агафья ушла, а Митрич не вернулся: ни ночью, когда луна выкатилась из-за леса и залила деревню серебряным, холодным светом, ни на следующий день, когда солнце поднялось высоко и пригрело так, что старухи высыпали на завалинки погребать старые кости. Не вернулся и на третий. В доме Егора, где Агафья правила хозяйкой, воцарилась тишина: тяжёлая, липкая, какая бывает перед грозой. Холопы ходили на цыпочках, боялись лишний раз вздохнуть, переглядывались и шушукались за углами. Бабы, выходя к колодцу, понижали голоса, когда речь заходила о пропавшем.
Мужики, собравшись небольшой ватагой, ходили в лес, прочёсывали опушки, заглядывали в овраги, обшаривали знакомые тропы, где Митрич, бывало, ставил ловушки и проверял морды, обходили грибные места, где он в прежние годы собирал самые богатые урожаи. Звали, аукались, свистели - никто не отзывался. К вечеру вернулись ни с чем, даже следа не нашли: ни обрывка одежды, ни следа сапога на мокрой земле, ни зарубки на дереве, будто человек сквозь землю провалился. Мужики переглядывались, крестились, сплёвывали через плечо, но вслух ничего не говорили, только дома, перед своими, шептали: нечисто тут, ох нечисто, не к добру это. И поминали вполголоса старых богов, которых новый Бог, казалось, вытеснил из людских сердец, но которые, как оказалось, жили где-то рядом - в лесной чаще, в глубине омутов, в тихом шелесте листвы над головой.
Агафья рыдала. Сначала глухо, уткнувшись в подушку, чтобы холопы не слышали, не перешёптывались потом, не жалели её, не сплетничали, потом навзрыд, в голос, когда поняла, что скрывать уже нечего, что все и так знают. Рыдала, раскачиваясь на лавке, обхватив себя руками, и слова её, перемешанные с воплями, были горькими, как полынь, и бессильными, как молитва в пустом храме. Чуяла она, что нет Митрича в живых. Чуяло сердце, ныло, выло, не находило места. И с каждым часом, с каждым новым, пустым днём росла в ней уверенность: не сам пропал, не заблудился, не утонул, его убрали, сгубили. И виновата в этом только она, Машка, колдовка, ведьма.
На следующее утро Агафья вышла к колодцу рано, когда солнце ещё не поднялось, а по земле стелился густой, молочный туман. Она шла, сжимая в руках пустые вёдра, и каждый шаг давался ей с трудом, будто ноги увязали в чём-то вязком, тяжёлом. Глаза её, красные, опухшие, горели лихорадочным блеском, платок съехал набок, волосы выбились, и вся она была похожа на бабу-ягу из страшных сказок, которую дети боятся в тёмные вечера.
Маша уже была у колодца. Стояла, опершись рукой на сруб, и ждала, пока вода наберётся в вёдра. Настенька, как всегда, вертелась рядом, смотрела, как в ведёрке плещется вода, тянулась пальчиком, чтобы потрогать, и смеялась. Увидев Агафью, Маша подняла голову, и лицо её осталось спокойным, только в глазах, в самой глубине, мелькнуло какое-то предчувствие.
— Это всё ты, — заорала Агафья, не дойдя до колодца и трёх шагов. Голос её, сорванный, хриплый, разнёсся по всей улице, заставив баб у завалинок обернуться, а ребятишек замереть на месте.
— Ты извела мужа моего, сгубила!
Она бросила вёдра, те покатились по земле, громыхая, расплескивая воду, и шагнула к Маше с поднятыми руками, будто собираясь вцепиться в лицо, выцарапать глаза, вырвать эту спокойную, насмешливую улыбку, которая, как казалось Агафье, застыла на её губах.
— Что я? — Маша не отступила. Стояла на месте, глядя на Агафью спокойно, даже с некоторым удивлением, будто не понимала, чего от неё хотят. — Тут я, а ты чего кричишь на весь белый свет?
— Это ты мужика моего сгубила, — Агафья тряслась, слова вылетали из неё с каким-то свистом, и в каждом было столько злобы, что казалось, воздух вокруг накалился. — В лесу его погубила, я это чувствую.
— Не наговаривай на меня, тётка Агафья, не знаю я, куда твой муж делся. В лесу мы были, да с девчатами, все вместе, и не видали никого. А он, говорят, с ножом да с верёвкой ушёл. Что ж он, за ягодами с таким набором ходил?
— Он за тобой пошёл, — выкрикнула Агафья, и в этом крике была вся её правда, вся боль, вся безысходность. — Взял нож и верёвку и пошёл за тобой, потому что ты прокляла его, чтобы ни гриба, ни рыбы, ни ягоды у него не находилось.
Тут из-за плетня, от своей избы, вышла Варвара. Неспешно, как на прогулку, но каждый, кто её знал, видел: глаза у неё горят, и в руках коромысло, и держит она его так, будто не коромысло это, а добрый меч. Подошла, встала рядом с Машей, положила руку ей на плечо.
— Агафьюшка, — сказала она, и голос её, в отличие от Агафьиного крика, был негромок, но в этой тишине слышал его, наверное, каждый на улице, — а зачем это твой Митрич за девкой с верёвкой и ножом пошёл? Ты мне ответь, что он делать-то собирался?
Агафья открыла рот, закрыла, снова открыла. Слова застряли в горле, не находя выхода. Вокруг, из-за плетней, из-за калиток, уже выглядывали бабы, мужики, ребятишки. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко, на другом конце деревни, лает собака. И в этой тишине Варварины слова повисли, как топор над головой.
— Ни за чем, — выдохнула наконец Агафья, и голос её, только что крикливый, сорванный, стал тихим, будто она сама вдруг поняла, что сказала лишнее. — Просто так.
— Ага, просто так, — усмехнулась Варвара, и в усмешке этой было столько презрения, что Агафья поёжилась. — Ну, коли просто так, чего ж ты на Машу кидаешься? Сама говоришь: с ножом да верёвкой мужик твой в лес попёрся. Может, искал кого, чтобы порешить, да не с тем связался. Лес-то, он большой, мало ли что в лесу бывает.
— Ведьма она, — закричала Агафья, уже не находя других слов, и в этом крике было всё: и страх, и отчаяние, и бессильная злоба. —И грибник мой Митрич знатный был, и рыбу всегда приносил, а она прокляла его, так даже листика из лесу не мог принести. Измаялся, измучился, а она знай себе, ухмыляется. Ведьмино семя, убирать таких надо.
— Вот уж наговорила, дурная баба, — раздался негромкий, но весомый голос, заставивший всех оглянуться. — Рот закрой.
У калитки, опираясь на клюку, стояла бабка Агриппина. Самая старая женщина в деревне, седая, как лунь, с лицом, изрезанным глубокими морщинами. Её в деревне слушались все, к ней ходили за советом, за благословением, за мудрым словом. Даже поп, отец Михаил, с ней советовался, хоть и не любил в этом признаваться. Агриппина не повышала голоса, не кричала, не грозил а, но стоило ей сказать слово, и спорить никому не хотелось. А сейчас она стояла, опираясь на клюку, и смотрела на Агафью так, что та, ещё минуту назад готовая рвать и метать, вдруг съёжилась, стала маленькой, жалкой.
— Я правду говорю, — пискнула она, но голос её уже не звучал уверенно.
— Правда, — Агриппина кивнула, и в этом кивну было что-то такое, от чего у Агафьи сердце ухнуло вниз, — правда в том, что твой муж задумал душегубство, с ножом да верёвкой на девку пошёл, а сгинул, значит, не судьба ему было человека губить. Иди, Маша, — повернулась она к Маше, и голос её стал мягким, почти ласковым. — Нечего тебе тут слушать. Ступай домой, дитя малое ждёт.
Маша подхватила вёдра, поправила коромысло на плече, взяла за руку Настеньку. Оглянулась на Агафью: не с вызовом, не с насмешкой, а так, будто видела перед собой не врага, а просто несчастную, запутавшуюся женщину, и пошла к дому, неспешно, ровно, и все, кто стоял у колодца, расступались перед ней, давая дорогу.
Агриппина подождала, когда Маша отойдет подальше, и Настенькин смех, звонкий, как ручеёк, растает в утреннем воздухе. Потом повернулась к Агафье, лицо её стало жёстким:
— Ты что себе позволяешь? — сказала она, и голос её, негромкий, заставил всех, кто стоял рядом, затаить дыхание. — Людей оговаривать, ведьмой кликать, злобу сеять? Ты думаешь, что будет, если Берегини против селения встанут? Мы все погибнем без хлеба, без леса, без воды, не прокормимся, не выживем. Ты этого хочешь?
— Не от Бога это… — Агафья попыталась возразить, но голос её прозвучал слабо, неуверенно, и сама она, глядя на Агриппину, чувствовала, как тает её злоба, как бессилие и страх заполняют пустоту.
— Бог, — Агриппина подняла клюку, и все замерли, — Бог — он за души людские борется. Он создал всё, что есть на земле, и душами нашими занимается, и в церковь нас зовёт, и молитвы наши слышит. А кто занимается всем остальным? Лугами, полями, лесами, реками? Кто хранит землю, чтобы она родила, и воду, чтобы она не иссякла? Кто травы растит, чтобы мы от хвори лечились, и зверя в лесу держит, чтобы мы не голодали? Издревле это были Берегини: берегут, поддерживают, силу дают. И тело человеческое излечить могут, если человек чист сердцем и душою не темен. А ты, Агафья, — Агриппина шагнула ближе, и Агафья невольно попятилась, — ты бы поосеклась лишнее молотить. Не зря Маша девочку у тебя забрала. Она зло чувствует, против зла стоит. А ты с кем? С тем, кто с ножом на девку пошёл?
— Я… — Агафья открыла рот, но слова не шли.
— Иди, — Агриппина махнула рукой, и в этом жесте было столько усталости и презрения, что Агафья, не сказав больше ни слова, подхватила вёдра и, спотыкаясь, побрела прочь. Вёдра пустые, нерасплесканные, стучали друг о друга, и этот стук отдавался в тишине, как капли, падающие в пустой колодец.
Бабы, стоявшие у колодца, молчали. Кто-то крестился, кто-то смотрел вслед Агафье, кто-то переглядывался с соседками. И все, кажется, думали об одном: не зря.. И Маша — не ведьма, не колдовка, она защищает: девочку спасла, и мужика того, с ножом, не она сгубила, сам себя сгубил. И гореть ему теперь, наверное, в аду, потому что не прощает Бог душегубства. Да и старые боги, которые лес стерегут и воду берегут, тоже не прощают.
Агриппина постояла ещё немного, глядя на дорогу, где скрылась Агафья. Потом, тяжело опираясь на клюку, повернулась и пошла к своей избе.
— Всё правильно, — сказала она негромко, и ветер подхватил её слова, унёс в сторону леса. — Всё правильно, Берегиня своё дело знает. А мы люди, не должны ей мешать