***
***
Утром она встала затемно, как всегда, чтобы проследить, как печь растопят, хлеб поставят. Глянула на лавку — пусто, Митрича не было, одеяло скомкано, подушка на полу, постель холодная, видно, давно ушёл. Вышла в сени — нет. На двор — нет. Вернулась в светелку, заглянула в угол, где мужик обычно снасти держал, — ножа нет, и верёвки нет, той самой, пеньковой, что для сетей держал.
Позвала Петьку, холопа молодого, что при Егоровом дворе состоял.
— Петька, — спросила, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — Митрича не видел?
Тот зевнул, почесал затылок.
— Как уходил, тётя Агафья, видел, ещё свет не занимался. Нож взял, верёвку, в сторону леса пошёл. Я думал, может, рыбалка или ещё что, не стал спрашивать. Уж дюже злой он был, мог и наказать за вопрос невинный.
Агафья схватилась за сердце: в сторону леса пошел, с ножом и верёвкой.
— Сходи, — сказала она, пересиливая дрожь в голосе, — узнай, где Машка.
— Да что узнавать, — Петька махнул рукой. — Ещё вчера дети весть принесли. С девчатами да бабами она в лес пошла за грибами, за ягодами. С самого утра, говорят, ушли. Теперь, поди, где-то в чаще.
— Так за Митричем иди! — голос Агафьи сорвался на крик. — Найди его, позови, скажи, домой надо, дело есть.
— Да где ж я его по лесу-то искать буду? — Петька развёл руками. — Это не по деревне бегать. Лес большой, чаща густая. Пока найдёшь, пока вернёшься — день пройдёт. А может, и не найдёшь вовсе, сами знаете, как это бывает.
Агафья отмахнулась, прогнала его прочь. Села на лавку, уставилась в одну точку. В комнатке было тихо, только муха билась в оконце, да половица скрипела под ногами, когда она вставала и снова садилась, не находя себе места.
Вот прошли по улице девчонки, те самые, что с Машкой в лес ходили. Весёлые, с полными корзинами, переговариваются, смеются. Агафья высунулась в окно, глянула: Машка среди них, живая, целая, улыбается. Корзина у неё полным-полна, а сама — хоть бы что, будто и не было ничего. А может, обошлось?
Послала она мальцов на подворье к кузнецу, узнать, вернулась ли колдовка домой или ей показалось. Те сбегали быстро, вернулись запыхавшиеся.
— Дома, тётя Агафья, — доложил конопатый, глотая слова. — Сидит на крыльце, грибы чистит. Вон их целая гора. И Настька с ней, в куклы играет.
Агафья кивнула, отпустила мальцов. Сама прошлась, постояла у ворот, затем подошла ближе, поглядела издалека на дом Варвары, где на крыльце, пригретая солнцем, сидела Маша, перебирала грибы, а рядом с ней, прижавшись, Настенька: живая, целая, счастливая.
— Дома она, — прошептала Агафья, — а мой-то где? Куда Митрич запропастился?
День тянулся медленно, как смола по стволу сосны. Агафья не могла ничего делать, всё валилось из рук. Хлеб в печи пригорел, коровы плохо доились, куры не неслись, все ей было не так, никто во дворе не попадался ей плод руку. Она ходила по избе, выходила на крыльцо, возвращалась, садилась, вскакивала. Мысли путались, сердце колотилось где-то в горле, и одно только было в голове: где? Где он?
К вечеру не выдержала, собралась, поправила платок, завязала потуже и пошла. Не к соседям, не к старосте, не к отцу Михаилу - к ней, к Машке. Но во двор ей ходу не было, покричала, и Маша разрешила войти тетке во дворе.
В момент ее прихода Маша сидела в горнице, перебирала травы. Варвара возилась у печи, Глеб чинил сбрую, Настенька возилась на полу с куклой. Услышав Агафью, все насторожились, но Маша встала, вышла на крыльцо, закрыв за собой дверь, чтобы комаров не напускать, да и разговор не для чужих ушей.
— Маша, — сказала Агафья, и голос её, обычно резкий, злой, сейчас звучал тихо, почти умоляюще, — выйди. С добром я.
— Здравствуйте, тётя Агафья, — Маша стояла на верхней ступеньке, спокойная, прямая, и взгляд её, зелёный, глубокий, был спокоен. — Настю не отдам, вы это знаете.
— Да не за этим я, — Агафья махнула рукой, и в этом жесте было столько отчаяния, что Маша на миг увидела в ней не ту злую, расчётливую бабу, которая била ребёнка и закрывала глаза на его мучения, а просто женщину, которая потеряла мужа и не знает, что делать. — Митрича моего не видела?
— А с чего мне его видеть? — Маша чуть склонила голову, будто удивилась.
— Так это… — Агафья запнулась, подбирая слова, которые не звучали бы обвинением, но выдавали бы всё, что она думала, — в лес он тоже пошёл с утра, с ножом. И не вернулся. А ты… вы там были.
— Нет, — Маша покачала головой, и голос её был ровным, как вода в полноводной реке. — Я с девчатами была всё время. Вместе ушли, вместе вернулись. Я Митрича не видела, к нам он не подходил. Если он в лес ушёл, может, заблудился? Лес большой, чаща густая, мало ли.
Агафья смотрела на неё, и в глазах её, налитых тоской, мелькало что-то: то ли надежда, то ли страх. Она хотела спросить ещё, хотела крикнуть, обвинить, заставить признаться, но встретила взгляд Маши - спокойный, чистый, без единой тени вины или страха, и поняла: не добьётся ничего. И ведь не докажешь, не придерёшься.
— Ладно, — сказала она, отводя глаза. — Пошла я.
Она уже повернулась, чтобы уйти, но что-то заставило её остановиться, обернуться.
— Да, — сказала она, и голос её стал твёрже, будто она собирала последние силы, чтобы напомнить себе и Маше о чём-то важном. — Возвращается Егор. Настю надо домой вернуть для него. Не нам она нужна, а батьке своему.
Маша кивнула, и в этом кивке не было ни вызова, ни согласия, только спокойное, твёрдое знание.
— Егору и верну, когда приедет. А пока пусть живёт здесь.
Агафья постояла ещё мгновение, глядя на девушку, на её зелёные глаза, на спокойное, уверенное лицо, и вдруг поняла: проиграла. Всё. Не только Настьку, не только мужа — всё. Жизнь, которая была, которая казалась такой прочной, такой налаженной, рассыпалась, как глиняный горшок, упавший с полки. И не склеить.
Она повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Шла медленно, тяжело, и каждый шаг давался ей с трудом, будто ноги налились свинцом.
Маша стояла на крыльце, глядя ей вслед, и чувствовала, как внутри, где-то глубоко, отпускает последнее напряжение. Всё закончилось, Митрича нет, Агафья сломлена и ей теперь не страшна. Настенька дома, а Егор, ее отец, скоро вернётся.
— Ну что? — спросила Варвара, поднимая голову от печи.