Продолжение воспоминаний Алексея Александровича Харитонова
Наконец, 29-го ноября 1835 года, сделав себе форменную одежду, явился я на службу в канцелярию военного министерства и был принят, как говорится "à bras ouverts" (с распростертыми объятиями). Сам директор канцелярии, Максим Максимович Брискорн провел меня через все комнаты и сдал секретарю, столь известному впоследствии В. П. Буткову, который, впрочем, и тогда был на счету отличных чиновников: находясь на службе всего 3 года, по выходе из высшего училища XIV классом, он имел уже чин титулярного советника.
Будучи весь предан службе и приходя в канцелярию в 5 часов утра, он прочел чуть ли не весь ее архив. Поведения он был самого благонравного, так что, когда чиновники военно-походной канцелярии Суковкин, Пейкер и Алфераки приходили бывало к нам в 1-е отделение рассказывать скабрезные истории, то он краснел, как стыдливая девица, и затыкал себе уши: можно ли было предвидеть, что со временем, тот же В. П. Бутков, сделается самым усердным посетителем всех маскарадов, поклонником французских актрис и танцовщиц и заслужит прозвище "государственного шалуна"?
Начальником отделения (инспекторского), куда я был определен, был тогда Петр Петрович Павлов (отец генерала Платона Павлова, который при великом князе Михаиле Николаевиче был начальником штаба на Кавказе, а теперь командует корпусом в Варшавском военном округе).
В двух других отделениях канцелярии начальниками были: 2-го, по делам военного совета - Иван Давыдович Якобсон и 3-го, счётного - Григорий Иванович фон Дервиз, отец богача (здесь Павел Григорьевич фон Дервиз), между тем как сам он, т. е. отец, не имел никакого состояния и, вместо наград, получал денежные пособия, не превышавшие годового оклада содержания, которое составляло всего 5000 руб. ассигнациями или по тогдашнему казенному курсу (360 коп.) 1390 рублей серебром.
Меня, как получившего лицейское образование, сразу стали занимать серьезными работами и на другой же месяц, в декабре 1835 года, назначили производителем дел военно-цензурного комитета, вновь учреждённого под председательством генерала Михайловского-Данилевского, известного писателя по военной истории, жившего в собственном доме, подле синода, том самом, который в последнее время до нынешнего (1885) года принадлежал С. В. Ефимовичу.
Нельзя сказать, чтобы генерал-историк представлял собой симпатичную личность: льстивый угодник перед начальством, он держал себя гордо перед подчиненными. Раз, как-то, идя по другой стороне улицы и, конечно, не заметив его, я ему не поклонился. Он не замедлил пожаловаться на меня директору канцелярии Брискорну, которому я объяснил такой случай "моей близорукостью" и с тех пор начал носить очки: это было в начале 1836 года, когда мне минуло 20 лет.
Строг он был и к авторам статей и книг, поступавших на его просмотр. Хорошо еще, что его цензорскую ретивость сдерживали члены комитета: Веймарн (Петр Федорович), Философов, Траскин (Александр Семенович) и какой- то моряк (фамилии не помню) - все флигель-адъютанты.
Особенно в памяти осталась у меня цензуровка поступившей в комитет рукописи на немецком языке "о польской кампании 1830-31 гг.". Это было сочинение почтового чиновника Шмидта (здесь Федор Иванович Смит; спасибо Рябошапка), который еще перед тем заявил себя военно-историческим трудом о фельдмаршале князе Суворове (?).
Предисловие, в котором излагались предшествовавшие восстанию события и действия цесаревича Константина Павловича, подверглось большим сокращениям; все же сочинение признано было весьма удовлетворительным и разрешено к напечатанию за границей. Вскоре оно было издано в Берлине, переведено же на русский язык гораздо позже, в царствование императора Александра II, а именно в 1864 г., и теперь этот перевод составляет библиографическую редкость: первоначальная цена его в 6 руб. возросла до 35 рублей.
Военно-цензурный комитет был учрежден случайно, в виде временной меры, по поводу ходатайства известного журналиста Н. И. Греча, который, предпринимая издание "Военно-энциклопедического лексикона", просил сосредоточить просмотр входящих в него статей в военном министерстве, во избежание медленности гражданской цензуры.
Занятия мои по комитету были не велики, но я был еще прикомандирован к военно-походной Е. И. В. канцелярии, которой управлял Михаил Павлович Позен, под главным начальством В. Ф. Адлерберга, бывшего с тем вместе товарищем военного министра.
Кроме прямого своего назначения сопровождать государя в вояжах (технический термин) по России и за границею, военно-походная канцелярия, по возвращении в Петербург, занималась приготовлением и обработкой законодательных проектов, отчетов и всего того, что выходило из ряда так называемых текущих дел.
В то время, т. е в конце 1835 и в начала 1836 года, самая горячая работа сосредоточивалась на проекте нового учреждения военного министерства, которое и вышло к Пасхе, 29-го марта 1836 года.
Но были и отдельные вопросы и редакционные труды, которые возлагались на военно-походную канцелярию или, правильнее, на прикомандированных к ней из разных департаментов и канцелярии военного министерства чиновников, под личным руководством М. П. Позена.
Мне досталось, между прочим, написать для общего министерского отчета статью по военно-медицинскому ведомству, составить проект положения о переформировании артиллерии по примеру тому, как была уже переформирована пехота, приведением дивизий из трехбригадного в двухбригадный состав, и разработать вопрос: в каком ведомстве должен быть комитет для снабжения войск сукнами.
Министр финансов граф Канкрин, во избежание пререканий и постоянных "жалоб на недостаточную добротность армейского сукна", желал передать от себя этот комитет - военному министерству, а мне было поручено доказать, что "комитет должен оставаться в ведении департамента мануфактур министерства финансов", в чем и успела комиссия, для которой я составил окончательный журнал, под руководством, конечно, и по указаниям Позена.
Комитет для снабжения войск сукнами, как подведомственное министерству финансов учреждение, находился в Москве и существовал потом еще долго, чуть ли не до конца царствования Николая Павловича.
Вообще мы, чиновники канцелярии военного министерства, работали много и являлись на службу к 9 часам утра, а выходили в 5, 6 и иногда в 8 часов пополудни, не зная при этом ни воскресных, ни праздничных дней. Зато и награждали нас щедро.
Я, например, за 5 месяцев службы, к Пасхе 1836 года, получил брильянтовый перстень с изумрудом, ценой 750 руб. ассигнациями, и штатное место помощника производителя дел общего присутствия инженерного департамента, куда и поступил 1-го мая, в день, назначенный для введения в действие нового учреждения и штатов военного министерства.
На этом месте, положенном по должности и мундиру в VIII класса, я начал получать 2750 руб. в год, имея в месяц, за вычетами, 224 руб. ассигнациями.
Такое содержание давало уже мне возможность жить безбедно, а так как при этом служба моя была гораздо легче, потому что общее присутствие собиралось только два раза в неделю, то у меня явились разные прихоти: стал я часто посещать театр и начал играть в карты.
Нужды увеличились и появились долги; на покрытие их шли обыкновенно денежные награды, которые я получал почти ежегодно из так называемого экономического капитала по канцелярии военного министерства, потому что хотя я числился на службе и занимался в инженерном департаменте, но оставался в зависимости директора канцелярии.
Для объяснения этого скажу, что по учреждению военного министерства 1836 года, общее присутствие составлялось не из начальников отделений, как это установлено общим учреждением министерств и соблюдалось до того в инженерном и других хозяйственных департаментах военного министерства, а из особых членов, поставленных в независимое положение тем, что как назначение их, так и дальнейшая оценка их службы принадлежали непосредственно военному министру.
В таком же положении находились производитель дел общего присутствия и его помощник.
В декабре 1835 года открылось училище правоведения, в котором профессор барон Егор Васильевич Врангель был назначен инспектором классов, и таким образом, опять открылся для меня дом, в котором я находил родственный прием. Это было счастливое время первой моей молодости.
В 1836 году матушка приезжала в Петербург взять из Смольного монастыря мою сестру Софью, которая пробыла там 9 лет и на другой год стала уже невестой. Почему я, в 1837 году, на все лето поехал домой в Ковенскую губернию, откуда мы еще до свадьбы отправились в Гродно, чтобы продать деревянный дом, выстроенный отцом за время командования полком (здесь 48-й Егерский полк).
Время моего четырёхмесячного отпуска прошло скоро и весело в обществе недурных паненок и нескольких молодых людей. Поневоле начал я говорить по-польски, и меня, как титулярного советника, называли: пан капитан, а матушку пани генералова. Поляки вообще большие охотники до титулования, только и слышишь бывало: пан подкоможий, пани маршалкова и т. д.
Возвратившись из отпуска, я, в том же 1837 году, начал брать уроки итальянского пения; проходил все гаммы и сольфеджио, как баритон, и пел даже басовые партии в дуэтах с тенорами и женскими голосами. У меня был счастливый тембр голоса, так что матушка, бывало, не могла слышать моего пения без слез.
Жил я тогда уже втроем с бывшими лицеистами 6 курса Философовым и Харламовым на Никольской улице, в доме Бенуа, куда к нам по субботам собирались лицейские товарищи и приходил из пажеского корпуса брат мой Константин. Когда же Харламов уехал в Вильно для собирания сведений о государственных имуществах и там женился, то я поселился в Госпитальном переулке также с бывшим лицеистом И. X. Бреверном.
Он после трех лет службы в иностранной коллегии (так называли тогда министерство иностранных дел) принят был по особому Высочайшему повелению, офицером в лейб-гвардии Волынский полк; но, чтобы перейти в конную артиллерию, ходил в офицерские классы артиллерийского училища.
Потом эти классы получили громкое название академии, и таким образом, вместо одной военной академии, образовалось вдруг три: артиллерийская, инженерная и генерального штаба, да к ним присоединена потом еще четвертая, военно-юридическая, и пребывание в каждой из них знаменуется для офицера на всю жизнь ношением особого значка.
Почему такое отличие предоставлено только военным академиям и какая польза от этой "вывески" полученного образована (которое, вообще говоря, еще ничего не доказывает), я никогда не мог понять.
Лето 1838 года я проводил с лицейским товарищем моим Борисом Борисовичем Рихтером, который пригласил меня на городскую квартиру (по Мойке, дом Неелова), остававшуюся порожней за выездом матери его, сестер и меньшого брата в деревню недалеко от Нарвы.
Тут часто собирались к нам по вечерам лицейские товарищи и некоторые из сослуживцев Рихтера, который состоял при министре государственных имуществ, графе Киселеве, и был уже в звании камер-юнкера.
После чаю играли мы обыкновенно в вист и бостон, редко в азартные игры. У меня был за лакея жмудин, вывезенный мною из арендного имения, не твердо знавший русский язык и не бывавший прежде в комнатной прислуге.
Помню, как раз кто-то из гостей спросил вместо рому, который обыкновенно подавался к чаю, коньяку. Я позвонил и, когда вошел мой жмудин, по имени Доминик, говорю ему: "подай коньяк" Он посмотрел на меня удивленными глазами, но, когда я повторил приказание "подать коньяк", вышел.
Через несколько времени мы слышим за дверью какой-то шум, как будто волокут по полу тяжелую вещь. Затем отворилась дверь, и мы видим, как "мой Санчо-Панса" усердно тащит деревянную лошадь, игрушку меньшего брата Рихтера. Раздался общий хохот, а Доминик обиделся и говорит: "что же вы смеетесь, вы требовали коня, я и привел его".
Бориса Рихтера мы очень любили за его симпатичный характер. Умер он в ранней молодости от нервного удара в карете. Меньший же его брат, числившийся пажом, которому принадлежала насмешившая нас деревянная лошадь, ныне генерал-адъютант Оттон Борисович Рихтер, командующий Императорской главной квартирой и член Государственного Совета.
В 1839 году брат Константин вышел из пажеского корпуса прапорщиком армии и поступил в Архангелогородский пехотный полк, входивший в состав бригады, которой командовал муж моей сестры Юлии, барон Александр Васильевич Врангель; полк расположен был недалеко от тех мест (в Россиенском уезде Ковенской губернии), где было наше арендное имение.
В конце же 1840 года я отправился туда, для сдачи этого имения в казну, так как с того времени прекращено было награждение "арендами в натуре", а на счет доходов с арендных имений, поступавших в распоряжение казны, стали производить денежные выдачи, и матушке продолжена была аренда в сумме 1259 руб., составлявшей доход с имения Полепие по инвентарю 1796 года.
Сдача арендного имения не обошлась без угощения исправника и окружного начальника государственных имуществ, которым я, при прощанье, поднес в мешке 600 карбованцев, т. е. целковых: в западных губерниях тогда почти не было в обращении ассигнаций.
Как ни трудно и совестно мне было, но я должен был решиться на подобный поступок: иначе, как меня уверяли, не избежать было потом разных придирок и начетов.