***
***
— Тётя Марфа, — Маша прижалась к женщине, стоявшей рядом, и голос её дрогнул. Она не плакала, слёзы не шли, но внутри всё сжалось, будто кто-то сдавил сердце холодной, жёсткой рукой.
— Это страшно. Я видела… я чувствовала… душа у него как гниль: вязкая, чёрная, плохо пахнет, как болото, которое засасывает всё живое. Я никогда такого не чувствовала, никогда.
Берегиня обняла её, прижала к себе, и Маша ощутила тепло, исходящее от её тела, живое, настоящее, то, что бывает только у самых родных, у тех, кто никогда не предаст.
— Это защита, — сказала Марфа тихо, и голос её был мягок, но твёрд, как старая, надёжная ткань, которой укрывают от холода. — Понимаешь? Сегодня он с тобой так решил проблему, ножом, а завтра с тем, кто что-то заподозрит, кто посмотрит не так, кто слово поперёк скажет. Потом с тем, кто посмотрел неуважительно, или просто не так глянул. Жертв могло быть много, очень много. Он бы не остановился. Такая душа не знает предела. Гнилая душа жить не должна. Не переживай, ты не убивала, ты защищала. И лес защищал. Так надо.
Маша кивнула, не поднимая головы. Слова Марфы ложились на сердце, как пластырь на рану: не сразу убирая боль, но давая надежду, что когда-нибудь, может быть, она затянется. Она знала, что бабушка права. Знала, чувствовала, понимала умом, но где-то глубоко, в самом потаённом уголке души, всё равно сидела тихая, тупая боль: человек ушёл из жизни. Пусть злой, пусть опасный, пусть с гнилой душой, но человек. И она была к этому причастна.
— Иди, — Марфа легонько подтолкнула её к тропе. — Возвращайся к девочкам. Они уже забеспокоились, поди. Ягоды и грибы уже в корзине. Смотри, не потеряй. И да, это твоя первая защита, тебе надо обдумать, принять это.
Маша опустила взгляд. Корзина, которую она держала в руке, была полна доверху: крупные, крепкие боровики белели чистыми шляпками, рядом краснели подосиновики, желтели лисички, а в берестяном туеске, пристроенном сверху, синела спелая черника и алела малина. Она не помнила, чтобы собирала их. Не помнила, чтобы нагибалась, срезала, клала в корзину, а тут заметила.
С краю корзины, на самом верху, сидел маленький, колючий ёжик. Он деловито возился, отряхивая иголками последний гриб — красивый, крепкий белый, — который почему-то никак не хотел падать вниз. Ёжик пыхтел, топорщился, перебирал лапками, и каждый раз, когда гриб норовил соскользнуть не туда, он подталкивал его мордочкой, поправлял, снова отряхивался.
Марфа, глядя на это, улыбнулась светло, тепло, по-человечески, и в этой улыбке вдруг проступило что-то такое, отчего Маша на миг забыла о тяжести, сжимавшей грудь.
— Спасибо, — сказала она ёжику. Тот фыркнул, уложил гриб куда надо и, довольный, свалился из корзины, затопал, засопел и скрылся среди мха и листьев, отдыхать, видно, собрался после трудов праведных.
Маша улыбнулась сквозь слёзы, поправила платок, подхватила корзину.
— Прощай, бабушка, — сказала она, и голос её уже был твёрже.
— Иди, — ответила Марфа. — И не оглядывайся.
Маша пошла. Лес расступался перед ней, спрямляя тропу, убирая с пути коряги, отводя в сторону ветки, которые могли хлестнуть по лицу. Она шла быстро, легко, и через несколько минут, обогнув знакомый валун, поросший мхом, услышала голоса. Подружки аукались, перекликались, звали её.
— Я здесь, — крикнула Маша, выходя на поляну. — Заплутала немного. Грибов набрала много, смотрите.
Девушки заохали, запричитали, заглядывая в её полную корзину. Свои, конечно, тоже не пустыми были, но у Маши — что за диво! — всегда больше, всегда лучше, всегда отборнее. А она стояла среди них, улыбалась, отвечала на вопросы, и никто не знал, никто не видел, что случилось там, в глубине леса, на поляне, окружённой старыми елями. И не узнает никогда.
А Митрич остался там. За много вёрст от этого места, под землёй, которую сам же и попирал. Никто не хватился его до вечера, а когда хватились — уже не нашли. И не найдут никогда.
Агафья не находила себе места. С самого утра, едва открыв глаза и не обнаружив мужа на лавке, где он обычно спал, она почувствовала: что-то не так. Митрич последние дни был сам не свой. Ходил по избе, как зверь в клетке, бормотал что-то под нос, крутился, не находил покоя. То нож точил, то верёвку перебирал, то выходил во двор и стоял, глядя в сторону леса, будто ждал чего-то. Агафья боялась спрашивать, знала: спросишь — рявкнет, пошлёт куда подальше, и не подходи к нему, а то и кулаком приложит.
Мальцов он направил следить за Машкой. Сам наказывал, сам наставлял, сам гостинцы раздавал, чтобы не отлынивали. Агафья тогда подумала: зря он это, ох зря. Девка хоть и несносная, со своим гонором, со своей гордыней, но всё же опасная. Слышала она, что у Берегини Машка обучается, а то и сама из их рода. Смотрела на девку и видела: не простая она. Взгляд не такой, походка не та, голос не девичий, а ровный, спокойный, как у старой знахарки. И то, что Митрич после её слов ни гриба, ни рыбы принести не мог, тоже подтверждало ее знание: силища есть у этой Машки, сила старых богов, которая не спрашивает, крещёный ты или нет, в церковь ходишь или по лесам шаманишь. Есть — и всё.
Агафья знала про берегинь. Ещё бабка её рассказывала, когда маленькая была: живут в лесах, в реках, в озёрах, берегут всё живое. Могут и отказать в дарах, могут и болезнь наслать — не телесную, а внутреннюю, ту, что душу гложет, не спросясь. Могут и исцелить, если человек чист и сердцем светел. Всё живое в их власти. Нельзя с ними ссориться, нельзя против них идти.
Ему бы, Митричу, броситься в ноги девчонке, повиниться, попросить прощения, как отец Михаил велел, глядишь, и оттаяла бы, и открылся бы лес, и вода бы далась. А он — нет, злобился. Копил в себе ненависть, замышлял недоброе.
Агафья видела это, чувствовала, но остановить не могла. И теперь сердце её ныло, предчувствуя беду.