Фекла перекрестилась.
— Господи Иисусе, — прошептала она. — Значит, правда наружу лезет. А она, значит, прячет. — она схватила Анну за руку. — Слушай, барышня. Ты сейчас — как на пороховой бочке. Если барыня решит, что ты, увидев письмо становишься опасной, она... она тебя уберёт.
Глава 5
Начало здесь:
Утро началось для Анны с тяжёлого чувства, что она больше не принадлежит себе. Всю ночь она почти не спала, ворочаясь с боку на бок и прислушиваясь к каждому шороху. Шкатулка с письмами лежала под кроватью, и Анна то и дело нащупывала её ногой, чтобы убедиться, что она на месте, что ей не приснилась ночная вылазка к дубу.
С первыми лучами солнца она встала, умылась и, достав шкатулку, перепрятала её на самое дно саквояжа, зарыв среди белья. Потом долго стояла перед маленьким тусклым зеркалом, глядя на своё отражение.
"Ты должна быть спокойной, — говорила она себе. — Ты должна делать вид, что ничего не случилось. Иначе она поймёт".
Она имела в виду Елизавету Николаевну. Эту женщину, чьи письма — такие страстные, такие отчаянные — лежали теперь в её саквояже. Женщину, которая когда-то любила, родила ребёнка от любимого человека и всю жизнь скрывала эту тайну. А потом, возможно, убила собственную дочь, когда та узнала правду.
"Но зачем ей было убивать Марью? — думала Анна. — Ведь Марья была её дочерью, её плотью и кровью. Неужели страх потерять положение оказался сильнее материнской любви?"
Ответа не было. И это неведение было страшнее любой правды.
******
Ровно в десять утра Анна, как и было велено, явилась в малую гостиную. Елизавета Николаевна уже сидела в своём кресле у окна, закутанная в пуховую шаль. На столике перед ней стояла чашка кофе и тарелка с печеньем. Барыня выглядела свежей и бодрой — ни следа вчерашней мигрени.
— Доброе утро, Анна Петровна, — сказала она, не поднимая глаз от книги. — Хорошо ли вы спали?
— Благодарю вас, Елизавета Николаевна, хорошо, — ответила Анна, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— А я вот не спала, — барыня подняла на неё взгляд, и Анна почувствовала, как холодок пробежал по спине. — Что-то беспокоило. Кажется, ветер выл за окном. Или это не ветер был?
Она смотрела на Анну в упор, и в её глазах было что-то, отчего девушке захотелось отвернуться, но она заставила себя выдержать этот взгляд.
— Я ничего не слышала, — сказала Анна. — Должно быть, ветер.
— Должно быть, — задумчиво повторила барыня. — Садитесь. Сегодня будем разбирать корреспонденцию. Накопилось много писем, я давно не прикасалась к ним.
Она указала на высокую стопку конвертов и бумаг, лежащую на столике. Анна села на своё обычное место и взяла первое письмо.
******
Следующие два часа она разбирала почту. Писем было много: счета от поставщиков, приглашения на балы и званые вечера, которые Елизавета Николаевна, судя по всему, игнорировала, письма от дальних родственниц с жалобами на здоровье и просьбами о помощи. Всё это Анна аккуратно сортировала, читая вслух то, что требовало внимания барыни.
Елизавета Николаевна слушала вполуха, изредка кивая или делая пометки карандашом на полях амбарной книги. Анна чувствовала на себе её внимательный, изучающий взгляд, но старалась не показывать волнения.
И вдруг её пальцы наткнулись на конверт, который заставил ёкнуть сердце.
Он был из плотной, дорогой бумаги, с сургучной печатью, но печать была не фамильная — простая, канцелярская. Анна перевернула конверт и прочитала обратный адрес: «Коллежский асессор Т.И. Серебряков, губернский город Смоленск».
Она узнала это имя. Вчера, разбирая письма, она уже видела его — на конверте, который спрятала от барыни. То было вскрыто наполовину, а это и вовсе было целым, запечатанным, и Анна поняла, что Елизавета Николаевна ещё не видела его.
— Что там? — спросила барыня, заметив её замешательство.
— Письмо, — сказала Анна, чувствуя, как пересыхает в горле. — От некоего коллежского асессора Серебрякова.
Елизавета Николаевна выпрямилась. Её лицо, ещё минуту назад спокойное, напряглось, глаза сузились.
— Читайте, — приказала она.
Анна разорвала конверт, развернула листок и, стараясь, чтобы голос не дрожал, прочитала:
"Милостивая государыня Елизавета Николаевна!
Обращаюсь к Вам в третий раз, ибо мои предыдущие письма остались без ответа. Как Вам известно, по факту гибели Вашей дочери, Марьи Николаевны Раевской, было проведено дознание, которое признало её смерть несчастным случаем. Однако в моём распоряжении появились новые обстоятельства, заставляющие усомниться в правильности этого вывода.
В связи с этим я настоятельно прошу Вас назначить день и час для моей встречи с Вами в Вашем имении "Отрадное". Мне необходимо осмотреть место происшествия и задать несколько вопросов лицам, проживающим в усадьбе.
Если Вы продолжите игнорировать мои просьбы, я буду вынужден обратиться к губернатору с ходатайством о проведении официального пересмотра дела.
С надеждой на Ваше благоразумие, коллежский асессор Тихон Ильич Серебряков".
Анна закончила читать и подняла глаза на барыню. Елизавета Николаевна сидела неподвижно, её лицо было белым, как полотно. Только пальцы, лежащие на подлокотнике кресла, мелко дрожали.
— Дайте сюда, — не сказала, а рыкнула она голосом, в котором не было ничего человеческого.
Анна протянула письмо. Барыня взяла его, пробежала глазами, потом медленно, с какой-то страшной аккуратностью сложила листок пополам, потом ещё раз, потом ещё.
— Захар! — крикнула она резко так, что Анна вздрогнула.
Дворецкий появился мгновенно, словно ждал за дверью.
— Отнеси это в камин, немедленно! — приказала барыня, протягивая сложенное письмо. — И сожги. Смотри, чтобы ни одного клочка не осталось.
— Слушаюсь, — сказал Захар и вышел.
Елизавета Николаевна повернулась к Анне. В её глазах горел такой огонь, что Анне захотелось провалиться сквозь землю.
— Вы прочитали это, Анна Петровна, — сказала она, и голос её был тихим, но каждое слово было тяжёлым, словно весило целый пуд. — Вы запомнили?
— Да, — прошептала Анна.
— Забудьте. — барыня наклонилась вперёд, и Анна почувствовала запах дорогих духов, под которым угадывался другой — запах старости, болезни, чего-то гнилостного. — Забудьте, что вы это видели. Забудьте имя этого человека. Забудьте, о чём он пишет. Если кто-нибудь узнает, что вы читали это письмо... — она замолчала, но её глаза договорили всё, что она не произнесла.
— Я никому не скажу, — выдохнула Анна.
— Хорошо. — барыня откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. — На сегодня хватит. Можете идти. Завтра продолжим.
*******
Анна вышла из гостиной, чувствуя, как подкашиваются ноги. Она прислонилась к стене и несколько минут стояла, пытаясь восстановить дыхание. Сердце колотилось так, что казалось, что оно вот-вот выскочит из груди, в ушах шумело.
"Она сожгла письмо, — думала Анна. — Она боится этого следователя. Она боится, что он узнает правду".
Но почему? Если она не виновата, если смерть Марьи действительно была несчастным случаем, почему она скрывает письма? Почему уничтожает их?
Ответ напрашивался сам собой. И этот ответ был страшнее всего, что Анна узнала до сих пор.
Она пошла к себе, но на полпути её окликнул голос Феклы:
— Барышня! Иди сюда, иди!
Кухарка стояла в дверях кухни и манила её рукой. Анна оглянулась — коридор был пуст — и быстро прошла к ней.
— Что случилось? — спросила она.
Фекла затащила её внутрь, усадила за стол и сунула в руки кружку горячего чаю.
— Пей, — приказала она. — Вид у тебя, как у мертвеца. Что она тебе сказала?
— Ничего, — ответила Анна, но Фекла только усмехнулась.
— Ничего, говоришь? А чего ты тогда белее мела? Не ври, барышня. Ты простая и я тебя за первый день как орешек расколола. Ты врать не умеешь. Глаза у тебя всё выдают.
Анна помолчала, потом тихо спросила:
— Фекла, ты знаешь такого человека — коллежский асессор Серебряков?
Кухарка изменилась в лице. Она быстро оглянулась на дверь, потом подошла к Анне вплотную и зашептала округлив глаза:
— Откуда ты его знаешь?
Продолжение тут:⏬⏬⏬