Три дня

Приехали в пятницу вечером, каждый своим автобусом, и сошлись у калитки почти одновременно, как будто мать и мёртвая всех рассчитала.

Валентина была первой. Она стояла с двумя сумками у забора, в сером плаще, уже немного поношенном, и смотрела на дом так, как смотрят на человека, которого давно не видели и теперь не знают, здороваться или нет. Дом был крепкий, пятистенный, с резными наличниками, покрашенными когда-то в синее, а теперь облупившимися до серого дерева. Яблоня у крыльца стояла в первых листьях. Апрель был холодный, с ветром.

Коля приехал следом. Вышел из автобуса в куртке-«аляске», с одной сумкой через плечо, увидел сестру, кивнул коротко, как кивают соседу в подъезде.

– Открыто? – спросил он про калитку.

– Не знаю ещё, – сказала Валентина. – Только подошла.

Калитка была открыта. Они прошли во двор и встали перед крыльцом, и оба смотрели на замок, висящий на двери, пока Валентина не достала из кармана ключ, завязанный на верёвочку.

Игорь приехал через полчаса. Он доехал на своей машине, припарковал её у соседского плетня, вышел в пальто, огляделся и пошёл через огород напрямик. В доме уже горел свет. Валентина растопила печь.

– Газ не подвели? – спросил Игорь с порога, разматывая шарф.

– Мама не хотела, – сказала Валентина. – Говорила, на печи хлеб другой.

Игорь хмыкнул, повесил пальто на крюк у двери.

– Ну и где мы теперь будем три дня?

– Здесь, – сказала Валентина. – Где же ещё.

Коля сидел за столом и смотрел в окно. На подоконнике стоял горшок с геранью. Цветок был живой, хотя матери не было уже три недели. Видно, соседка Зинаида Петровна поливала.

Они были разные, все трое. Это чувствовалось даже в том, как они расставляли вещи. Валентина сразу принялась за хозяйство: поставила чайник, нашла в буфете заварку, завёрнутую в старый целлофан, протёрла стол тряпкой. Коля ничего не доставал, просто сидел. Игорь прошёлся по комнатам, заглянул в горницу, потрогал рамку с фотографией над комодом, вернулся обратно.

– Надо составить список, – сказал он. – Что продаётся с домом, что забираем.

– Давай сначала чаю, – сказала Валентина.

– Чай подождёт.

– Игорь, мы только приехали.

Он сел напротив Коли, положил руки на стол.

– Валь, я понимаю. Но у меня в воскресенье вечером совещание, мне надо к ночи выехать. У нас три дня. Надо по-деловому.

Коля повернулся от окна.

– По-деловому, – повторил он тихо, как будто пробуя слово на вкус. – Мама три недели как умерла. Мы в её доме сидим. И ты говоришь «по-деловому».

– А как ты предлагаешь? – Игорь не повысил голос, говорил ровно, но что-то в этой ровности было острое. – Плакать будем? Мы уже плакали, на похоронах. Сейчас надо решить, что делать с домом.

– Мы знаем, что делать, – сказал Коля. – Ты уже решил.

Чайник засвистел. Валентина сняла его с плиты, стала разливать. Руки у неё были чуть дрожащие.

– Ребята, – сказала она. – Пожалуйста.

Они замолчали. Взяли стаканы. Коля опустил в свой два куска сахара, размешал медленно, глядя в стакан.

За окном темнело. Апрельский вечер гас быстро.

Первый вечер прошёл тихо. Разобрали вещи по комнатам, так же, как в детстве: Игорь взял горницу, Коля лёг на раскладушке в сенях, Валентина устроилась на кушетке в маленькой комнате, где раньше хранились закатки. Большинство банок мать съела за зиму. Осталось несколько банок с огурцами и одна с вареньем из чёрной смородины, 1979 год, написано карандашом на крышке.

Валентина долго смотрела на эту банку. Потом выключила свет.

Утром она встала раньше всех, запалила печь, сварила кашу на молоке, которое ещё с вечера попросила у Зинаиды Петровны. Пока мужчины умывались, она прошла по дому с тетрадкой, стала записывать: комод, зеркало, швейная машинка «Зингер», тумбочка с инкрустацией. Всё это было старое, добротное, нажитое ещё до неё.

Игорь пришёл на кухню, увидел тетрадку.

– Правильно делаешь, – сказал он. – Давай я добавлю.

– Ты пока ешь, – сказала Валентина.

– Мне недолго. Вот, слушай: мебель из горницы можно оставить для продажи вместе с домом, это плюс к цене. Покупатели любят, когда не надо обставлять с нуля. Инструмент в сарае посмотреть надо, там у отца был верстак, рубанки, стамески. Коля, ты берёшь?

Коля жевал кашу.

– Куда мне, – сказал он. – Я в общежитии.

Небольшая пауза. Игорь переглянулся с Валентиной.

– Ты всё ещё в общежитии? – спросила она.

– А что такого, – сказал Коля. – Нормально.

– Тебе сорок два года.

– Валь, ну вот не надо.

– Я просто говорю.

– Ты «просто говоришь» это уже лет пятнадцать, – сказал Коля, не грубо, но твёрдо. – Я слышал.

Игорь отложил ложку.

– Ладно. Коля, тебе нужны деньги от продажи дома?

– Нам всем нужны деньги, – сказал Коля.

– Я спрашиваю конкретно. Ты на что-то копишь? У тебя долги?

– Игорь.

– Что «Игорь»? Я хочу понять. Потому что если тебе нужна бо́льшая доля...

– Я не прошу бо́льшую долю, – сказал Коля. Голос у него не изменился, только что-то сдвинулось в лице. – Равные части. Как мама сказала.

– Мама ничего не оставила в письменном виде.

– Игорь, она нам всем сказала это. При жизни. Ты забыл?

– Я не забыл. Я говорю, что юридически это нигде не закреплено, и нам нужно самим договориться. Для этого мы здесь.

Валентина встала, убрала тарелки в раковину. Молчала минуту, стоя спиной к ним обоим.

– Когда вы последний раз приезжали сюда? – спросила она, не оборачиваясь.

– К чему это? – спросил Игорь.

– Я хочу знать. Ты когда последний раз был у мамы?

– На прошлое Рождество.

– Это был январь 1983-го. Прошлое Рождество было больше года назад.

– Я звонил. Регулярно звонил.

– Я знаю, что ты звонил. – Валентина обернулась. Лицо у неё было спокойное, но глаза нехорошие, усталые. – Ты звонил в воскресенье утром, по пятнадцать минут, и спрашивал, как здоровье. И мама говорила: хорошо, не беспокойся. И ты не беспокоился. А я приезжала каждые два месяца. Четыре часа на автобусе в одну сторону.

– Ты ближе живёшь, – сказал Игорь.

– Я ближе живу, – повторила Валентина. – Да. А ты дальше. Но расстояние тут ни при чём.

– Ты на что намекаешь?

– Я не намекаю. Я говорю прямо.

Коля поставил пустой стакан на стол.

– Перестаньте, – сказал он.

– Нет, пусть скажет, – Игорь смотрел на сестру. – Ты хочешь, чтобы тебе досталось больше? За то, что приезжала?

– Я хочу, чтобы ты понял, что здесь было, пока тебя не было.

Долгая пауза. За окном зяблик пробовал голос на яблоне.

– Мама болела? – спросил Игорь. Тихо.

– Она не болела, – сказала Валентина. – Она старела. Это другое. Болела бы, ты бы знал. А так. Просто всё медленнее, понимаешь? Сначала огород меньше, потом к колодцу труднее, потом к Зинаиде Петровне за молоком уже не ходила, я привозила. И она говорила: не надо, справлюсь. И я видела, что не справляется. А она не хотела, чтобы видели.

Игорь молчал. Смотрел в стол.

– Я не знал, – сказал он наконец.

– Потому что не спрашивал, – сказала Валентина. Не злобно. Просто как факт.

И больше в это утро про доли не говорили.

День ушёл на разборку. Это оказалось тяжелее, чем думали, не физически, а как-то иначе. Каждый ящик, каждая полка, каждая стопка газет за тридцать лет, вся эта жизнь, сложенная и убранная, вдруг оказалась у них в руках, и надо было решать: выбросить, взять с собой, оставить для покупателей.

Коля разбирал сарай. Там был верстак отца, инструменты, развешанные по стенам аккуратно, каждый на своём гвозде. Банки с гвоздями, разложенные по размеру. Мотки верёвки. Коля взял рубанок, подержал в руках, понюхал металл и дерево. Положил обратно.

Валентина разбирала комод в горнице. Нижний ящик не открывался уже лет двадцать, она его и не трогала никогда, и мать не трогала, кажется. Пришлось позвать Игоря, он подцепил отвёрткой. Ящик дался с треском. Внутри лежали письма.

Не одно, не два. Пачка, перевязанная синей шерстяной ниткой. Конверты пожелтевшие, на некоторых марки с самолётом, почта авиа. Адрес в правом верхнем углу: Самара, улица Рабочая, дом 11, Ковалёвой Марии Ивановне.

– Это кто? – спросил Игорь.

Валентина перевернула верхний конверт. Обратный адрес: Петров Семён Алексеевич, Свердловск.

– Не знаю никакого Петрова, – сказала Валентина.

Коля заглянул в комнату.

– Что нашли?

– Письма какие-то. Маме. Она была Ковалёва до замужества?

– Нет, – сказал Коля. – Она была Пахомова.

Они помолчали. Письма лежали у Валентины в руках, перевязанные синей ниткой.

– Читать будем? – спросил Игорь.

– Не знаю, – сказала Валентина. – Это же личное.

– Мамы нет, – сказал Игорь. – Личного больше нет.

– Игорь, как ты говоришь.

– Как есть, так и говорю. Открывай.

Валентина развязала нитку. Руки у неё чуть дрожали. Взяла верхний конверт, достала сложенный листок. Бумага была тонкая, почти папиросная, с обеих сторон мелким почерком.

Читала молча, губами чуть шевеля.

– Ну? – не выдержал Игорь.

– Это любовные, – сказала Валентина тихо.

– Чьи?

– Мамины. То есть. Ей написанные. Семён этот её любил. – Она перевернула листок. – Здесь. Он пишет, что ждёт ответа. Что готов приехать. Что без неё не может. Год здесь стоит. 1957-й.

– До папы, – сказал Коля.

– До папы, – кивнула Валентина. – Папа в 1959-м появился в её жизни, она рассказывала.

– Значит, до свадьбы.

– Значит, до свадьбы.

Игорь взял другой конверт. Тоже 1957-й. Потом ещё один. 1958-й.

– Много их, – сказал он.

– Двадцать три штуки, – сказала Валентина, пересчитав. – Двадцать три письма за два года.

Коля сел на край кровати. Смотрел на пачку конвертов.

– Она их берегла, – сказал он.

– Берегла, – согласилась Валентина.

– Значит, дорого было.

– Значит, дорого.

Все трое молчали. За стеной печь потрескивала.

– Интересно, что с ним стало, – сказал Коля.

– Она вышла за папу, – сказал Игорь. – Значит, не сложилось.

– Не сложилось, – повторил Коля. – А хранила. Сорок лет хранила.

Он взял один конверт, повертел в руках. Почерк на нём был круглый, немного детский.

– Они же могли быть вместе, – сказал он. – Этот Семён и мама. И нас тогда не было бы.

– Ну и философия, – сказал Игорь.

– Не философия. Просто думаю. У неё была другая жизнь до нас. Совсем другая. А мы не знали ничего.

Валентина аккуратно сложила листок обратно в конверт.

– Мы многого не знали, – сказала она. – Мы вообще плохо знали маму.

– Как это «плохо знали»? – Игорь поднял глаза. – Мы с ней всю жизнь.

– Всю жизнь рядом и плохо знали. Это не противоречие, Игорь. Это очень даже бывает.

Он не ответил. Смотрел на пачку конвертов.

– Что с ними делать? – спросил он наконец.

Валентина перевязала пачку той же синей ниткой. Аккуратно. Положила обратно в ящик.

– Ничего, – сказала она. – Пусть лежат.

– Их покупатели найдут.

– Значит, возьму с собой.

Она так и сделала. Положила пачку на кушетку в своей комнате. Всю ночь потом не спала, но писем больше не читала. Просто лежала и думала: мама в 1957-м, молодая, ждёт письма из Свердловска, идёт к почтальону, узнаёт конверт по почерку, уходит за сарай читать, чтобы никто не видел. Двадцать три раза.

И она этого никогда не расскажет детям.

На второй день поругались по-настоящему.

Из-за швейной машинки.

Это была «Зингер» ещё довоенная, с ажурной чугунной ножкой, в деревянном коробе. Работала. Мать шила на ней до самого конца, чинила одежду, перешивала, укорачивала. На машинке были царапины и пятна от масла, и один уголок короба подклеен изнутри, криво, по-домашнему.

– Машинку я беру, – сказала Валентина утром, за завтраком.

– У тебя есть машинка, – сказал Игорь.

– Это мамина.

– И у меня Надя шьёт, – сказал Игорь. – Надя могла бы взять.

– Надя? – Валентина посмотрела на него. – Ты серьёзно? Наде эту машинку?

– Почему нет?

– Потому что это мамино. Я её заберу.

– Валя, у вас дома уже тесно, ты сама говорила.

– Откуда ты знаешь, что у меня дома тесно?

– Ты говорила, летом.

– Я говорила про кладовку. Не про всю квартиру. И машинка займёт немного места.

Игорь отложил хлеб.

– Можно поступить по-другому. Продать машинку отдельно. Я узнавал, за такой «Зингер» дают хорошо. Разделим поровну.

– Нет, – сказала Валентина.

– Валь.

– Нет, Игорь. Я тебе сказала.

– Ты всегда так, – сказал Игорь, и в голосе его появилось что-то, что копилось, похоже, не один день. – Ты принимаешь решение, и это всё, дальше не обсуждается.

– Я не принимала решений за тебя.

– Ты приезжала к маме и принимала решения. Что сажать, что продать, как лечить. Я узнавал потом, что ты уже всё решила.

– Потому что тебя не было!

– Я не мог приехать чаще!

– Я понимаю, что не мог. Но тогда не жалуйся, что я решала. Кто-то должен был.

Коля молчал, смотрел в стол. Он вообще много молчал эти два дня. Зато сейчас поднял голову.

– Можно я скажу.

Оба посмотрели на него.

– Вы оба правы. – Он говорил медленно, подбирая слова. – Валя, ты тянула это хозяйство одна, это правда. И это тяжело, и ты имеешь право злиться. И ты имеешь право на машинку, я считаю. – Пауза. – А Игорь прав в том, что он не мог приехать. Потому что работа, потому что семья, потому что деньги. И мама его не упрекала. Я знаю, потому что говорил с ней. Она не обижалась.

– Ты говорил с ней? – спросила Валентина. – Про Игоря?

– Не только про Игоря. Про всё. – Коля поставил локти на стол. – Я в последний год часто с ней говорил по телефону. Долго. Она была очень одна. Вы не знаете, но она была очень одна. Зинаида Петровна приходила, но это сосед, этого мало. А разговаривать было не с кем.

Тихо.

– Что она говорила? – спросил Игорь.

– Разное. Про огород. Про кошку, которая приходила, а потом перестала. Про соседского Витьку, который помогал колоть дрова. Про то, как раньше было. Про детство своё.

– Ты нам не рассказывал.

– Не рассказывал. Не знаю почему. Наверное, казалось, что это её, не моё рассказывать.

Валентина встала, подошла к окну. На стекле изнутри была конденсация, она провела пальцем, вытерла.

– Она говорила тебе что-нибудь про Петрова? – спросила она.

Пауза.

– Нет, – сказал Коля. – А кто это?

– Письма. Мы нашли вчера. В нижнем ящике комода. Двадцать три письма. Человек любил её до папы.

Коля помолчал.

– Не говорила, – сказал он. – Совсем.

– И мне не говорила. Значит, это было совсем своё. Совсем не для нас.

Она опустила руку со стекла.

– Машинку я беру, – сказала она тихо. – Игорь, пожалуйста.

Игорь посмотрел на неё.

– Бери, – сказал он. – Конечно бери.

И как-то сразу легче стало в кухне. Не весело, не радостно. Просто полегче.

Вечером второго дня пришла Зинаида Петровна.

Маленькая, плотная, в ватнике поверх платья, с авоськой. Из авоськи торчал батон и что-то завёрнутое в газету.

– Я узнала, что вы приехали, – сказала она с порога. – Принесла вот. Пирог с капустой. Мария Ивановна любила. Думала, может, вы тоже.

Валентина взяла авоську.

– Проходите, Зинаида Петровна. Чаю?

– Да уж выпью, – сказала та и прошла, не снимая ватника.

Она знала этот дом лучше, чем они. Это было видно сразу. Знала, где стоят стаканы, куда класть пальто, какой стул скрипит. Сидела за этим столом, наверное, сотни раз.

– Вы продавать будете? – спросила она, когда налили чай.

– Будем, – сказал Игорь.

Зинаида Петровна кивнула. Не осудила, не удивилась.

– Правильно. Дом пустой долго не стоит. Деревенется. Вам здесь не жить, это понятно. Кто купит, интересно.

– Уже есть желающие, – сказал Игорь. – Я через агентство. Там говорят, дачники из города берут такие дома охотно.

– Дачники, – повторила Зинаида Петровна. Без интонации. – Ну и хорошо. Пусть живут.

Она подула на стакан.

– Мария Ивановна в конце говорила, что хотела бы ещё раз лето увидеть, – сказала она. – Мы с ней на лавочке сидели в феврале, солнышко такое хорошее было, не греет, а светит. И она говорит: вот бы лето, говорит, огурцов хочется своих. Я говорю: дождёмся. А она говорит: может, и дождёмся, а может, нет. Без обиды говорила. Спокойно. – Зинаида Петровна помолчала. – Она умела так. Всё принимать спокойно.

– Умела, – сказала Валентина.

– Вы не ругайтесь из-за дома, – сказала Зинаида Петровна. Просто сказала, как будто так и надо. – Это она тоже говорила. Будут, мол, делить, может, поругаются. Я говорю: зачем думать такое. А она говорит: я не плохого думаю, я реально смотрю. Они все хорошие, говорит, но давно чужие. А жизнь разводит, с этим ничего не поделаешь.

Никто не ответил.

– «Чужие», – сказал Коля тихо.

– Это она не в обиду. Я так поняла. Просто разными стали.

– Мы всегда были разными, – сказал Игорь.

– Разными стали, а раньше были одинаковые, – сказала Зинаида Петровна. – Вот в чём разница. Она рассказывала, как вы маленькими были. Как Коля ваш всё лето на сеновале спал, не загонишь в дом. Как Игорёк один раз всю грядку с морковкой перекопал, думал, клад ищет. Как Валя в шесть лет научилась хлеб печь, сама попросила показать.

Валентина подняла голову.

– Правда? – спросила она.

– Правда, – кивнула Зинаида Петровна. – Она говорила: Валька упрямая, что в голову войдёт, не вышибешь. Но с любовью говорила.

– Я не помню, чтобы сама просила, – сказала Валентина.

– Дети многое не помнят. А матери помнят всё.

Она допила чай, поставила стакан.

– Пойду, поздно уже. Вы пирог ешьте, он свежий.

Они проводили её до калитки. Стояли потом во дворе все трое, смотрели, как она идёт по тёмной улице. В доме напротив горело окно.

– Клад искал, – сказал Коля. И засмеялся. Первый раз за два дня.

Игорь тоже усмехнулся.

– Было дело. Мне кто-то сказал, что под крыльцом клад. Я два часа копал.

– Нашёл? – спросила Валентина.

– Нашёл старый валенок и три копейки.

И они засмеялись все трое, во дворе, в апрельской темноте, под яблоней с первыми листьями.

Третий день был самым тяжёлым. Не потому что ругались. Как раз нет. Просто стало понятно, что это последний день, что завтра они закроют дом, отдадут ключ агенту, и дом перестанет быть их домом. Формально ещё нет, документы займут время. Но как-то иначе. Уже иначе.

После обеда Валентина пошла в огород. Грядки были не копаны, с прошлого года. Земля затвердела, прошлогодняя ботва торчала чёрными прутиками. Она прошла до конца, до старой яблони в углу. У яблони было дупло, в котором в детстве они прятали всякое: записки, монетки, найденное стекло.

Она залезла рукой в дупло. Там было пусто, мокро и холодно.

– Что ты там ищешь?

Коля стоял у ограды.

– Так, – сказала Валентина. – Проверила.

Он подошёл, посмотрел в дупло.

– Мы там прятали всё, – сказал он.

– Помню.

– Я однажды положил туда письмо. Когда мне лет двенадцать было. Написал и положил в дупло.

– Кому?

– Сам не знаю. Просто написал. Что мне скучно, что я хочу собаку, что Игорь на меня злится, что мама устаёт. Запечатал в конверт и положил.

– Там ничего нет.

– Ну и правильно. Съела бумага. Или сгнила. – Коля помолчал. – Это я к чему. Мы все что-то прятали. Мама прятала свои письма. Я прятал свои. Игорь, думаю, тоже.

– Игорь не умеет прятать, – сказала Валентина. – Он наоборот всё вываливает.

– Это от него защита такая, – сказал Коля. – Он вываливает одно, а настоящее прячет.

Валентина посмотрела на него.

– Ты у нас психолог.

– Я просто смотрю.

Они постояли у яблони. Ветер поднял несколько сухих листьев с грядки.

– Коля, – сказала Валентина. – Почему ты не женился?

– Вот тебе раз, – сказал он.

– Нет, правда. Я не в смысле, что надо было. Просто интересно.

– Была одна, – сказал он. – Давно. Лет двадцать назад. Не сложилось.

– Ты её любил?

– Любил.

– И?

Он нагнулся, поднял комочек земли, помял в пальцах.

– Она хотела в город переехать. В Москву. А я не хотел. Я тогда на заводе работал, там всё понятно было, коллектив хороший, мастер нормальный. Не хотел всё бросать ради Москвы.

– А она уехала?

– Уехала. Потом письмо прислала, что вышла замуж. Я ей ответил, поздравил.

– Ты жалеешь?

– Иногда, – сказал он. – Не о ней. О том, что не поехал. Может, и пожалел бы потом, но хотя бы попробовал. А так.

Он бросил землю обратно на грядку.

– А ты? – спросил он. – Ты с Витей своим счастлива?

– Витя нормальный человек, – сказала Валентина.

– Это не ответ на вопрос.

– Я знаю, – сказала она. – Нормальный человек. Не пьёт, работает, детей любит. Я не жалуюсь.

– Но?

– Но ничего. Просто жизнь другая получилась, чем думала. Я в молодости хотела учиться на художника. Рисовала, ты помнишь.

– Помню, – сказал Коля. – Хорошо рисовала.

– Мама сказала: куда художник, это не профессия, иди на бухгалтера. Я и пошла. – Она пожала плечами. – Не обижаюсь на неё. Время такое было.

– Ты рисуешь сейчас?

– Нет. Давно не рисую. Некогда всё.

Они стояли у яблони, и ветер шёл по огороду, и весенняя земля пахла, как всегда пахла весенняя земля: прошлогодним и новым одновременно.

– Надо её помянуть нормально, – сказал Коля. – Вечером. Сели, выпили, поговорили. По-человечески.

– Давай, – сказала Валентина.

Вечером накрыли стол. Валентина нашла в буфете наливку, мамину, с прошлого лета, тёмно-красную, в бутылке без этикетки. Нарезала колбасу, хлеб, сварила картошку. Коля принёс банку квашеной капусты, которую не нашли в первый день. Игорь достал стаканы.

Граненые. Другие в доме и не водились.

– Ну, – сказал Игорь. Поднял стакан. – За маму.

– За маму.

Выпили. Наливка была сладкая, тяжёлая, с привкусом слив.

– Она это сама делала? – спросил Игорь.

– Сама. Из тёрна, кажется. Она тёрн собирала за железной дорогой.

– Я помню, – сказал Коля. – Мы с ней ходили. Вёдрами собирали.

Помолчали, жевали картошку.

– Игорь, – сказал Коля. – Ты счастлив?

Игорь поднял глаза.

– Это что за вопрос.

– Нормальный вопрос. Мы сто лет не разговаривали по-настоящему. Вот и спрашиваю.

Игорь отломил кусок хлеба, пожевал.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Я давно не думал об этом. Дела, работа, Надя, дочка растёт. Всё нормально.

– «Нормально» не «счастлив», – заметил Коля.

– Ну вот ты счастлив? – спросил Игорь.

– Нет, – сказал Коля просто. – Не очень. Но мне нормально живётся.

Игорь посмотрел на него, потом на Валентину.

– Ты?

– Я сегодня вспоминала, как хотела рисовать, – сказала она. – И думала: может, ещё не поздно. Глупо, наверное.

– Не глупо, – сказал Коля.

– Мне сорок четыре года.

– Ну и что.

– Мама в сорок четыре вот этот дом уже достроила, троих нас вырастила и в огороде работала с утра до вечера.

– Мама была мама, – сказал Игорь. – А ты это ты.

Валентина посмотрела на него. Как будто не ожидала.

– Ты когда-нибудь хвалил меня? – спросила она.

– Что?

– Я говорю: ты когда-нибудь меня хвалил? Я не помню.

Игорь нахмурился.

– Валь, ну это...

– Не обижайся. Просто интересно.

– Я. – Он помолчал. – Я не умею это. Ты же знаешь.

– Знаю, – сказала Валентина. – Потому и говорю.

Коля налил ещё по чуть-чуть.

– Мама тоже не умела, – сказал он. – Она любила, это было понятно. Но вслух не говорила. Ни разу не сказала мне «молодец», не помню.

– Мне сказала, – сказала Валентина. – Один раз. Когда я сдала первый курс на отлично. Она позвонила, я думала, что-то случилось, она никогда первая не звонила. А она говорит: Валя, ты молодец. Я, говорит, горжусь. И всё, положила трубку.

– И ты заплакала, – сказал Коля.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я бы заплакал, – сказал он.

Тишина. Хорошая тишина, мягкая, за которой ничего не прячется.

– Давайте ещё раз, – сказал Игорь. – Без тоста. Просто выпьем.

Выпили.

За окном было темно. В темноте стояла яблоня, и где-то за яблоней шла своей дорогой деревня, с её огнями в окнах и собачьим лаем вдалеке. Печь ещё держала тепло.

– Игорь, – сказал Коля. – Ты скажи мне прямо. Деньги тебе нужны. По-настоящему нужны?

– Ну. Было бы хорошо.

– Мне тоже было бы хорошо. Валь, тебе?

– Да.

– Значит, продаём. Делим по-честному. И больше не ссоримся из-за этого. Договорились?

– Договорились, – сказал Игорь.

– Договорились, – сказала Валентина.

Коля поставил стакан.

– Тогда ещё один вопрос. Последний. – Он посмотрел на них обоих. – Почему мы так редко виделись? Живём в одной стране. Три часа на автобусе друг от друга. И видимся раз в год на праздники, если успеваем.

Никто не ответил сразу.

– Некогда, – сказал Игорь. – Работа.

– Работа, – повторил Коля. – Работа была у всех. У мамы работа была. У отца. Они успевали.

– Другое время было.

– Может, и другое. Но мне кажется, это не про время. – Он смял в руках хлебную корку, положил на тарелку. – Мы просто привыкли быть отдельно. И стали отдельными людьми. Это и мама говорила, Зинаиде Петровне. Что мы хорошие, но разные.

– Это не плохо, что разные, – сказала Валентина.

– Не плохо. Плохо, что от этой разности как будто стыдно было. Я стеснялся к вам приехать, потому что у меня нет своей квартиры. Игорь, ты приезжал редко, я думаю, потому что тебе казалось, что ты должен всем помочь деньгами, а денег не всегда хватало.

Игорь посмотрел на него.

– Откуда ты знаешь.

– Потому что я такой же, – сказал Коля. – Мы в этом похожи. Нам неловко было просто так. Нам нужна была причина приехать. Помочь, починить, привезти. А просто так, без причины, посидеть, поговорить, нет. Неловко.

– Мама не требовала причин, – сказала Валентина тихо.

– Не требовала. Но мы сами себе придумывали. Или не придумывали, и тогда не приезжали. – Коля посмотрел в окно. – Вот об этом я жалею. Больше всего.

Долго сидели молча. Наливка кончилась.

– Приедешь ко мне весной? – спросила Валентина. Она смотрела на Колю.

– Можно, – сказал он.

– Приедь. У меня есть дача. Маленькая совсем, шесть соток. Я там хотела огород сделать. Не умею особо.

– Я умею, – сказал Коля.

– Тогда приедь. Научишь.

Она посмотрела на Игоря.

– И ты приезжай. С Надей. И дочку привози.

– Привезу, – сказал Игорь. Не быстро сказал. Подумал и сказал.

– Договорились, значит.

– Договорились.

Утром разъезжались.

Машинку Зингер разобрали, упаковали в картон, перевязали верёвкой, позже перевезёт. Коля взял рубанок из сарая, тот самый, отцовский. Игорь не взял ничего из вещей, но в последний момент вернулся с крыльца, зашёл в горницу и снял со стены фотографию.

Большую, на картоне, в рамке. Мама и отец, молодые, сидят на лавочке перед этим же домом. Мама смеётся, отец смотрит в сторону. Год примерно 1962-й, по одежде.

– Можно? – спросил Игорь.

– Конечно, – сказала Валентина.

Он завернул фотографию в газету, аккуратно, и положил в сумку.

У калитки постояли. Дом стоял перед ними в апрельском свете, в облупившихся синих наличниках, с геранью на подоконнике, которую Валентина оставила Зинаиде Петровне.

– Хороший дом, – сказал Коля.

– Хороший, – согласился Игорь.

– Жалко продавать.

– Жалко. Но надо.

Валентина закрыла замок. Ключ на верёвочке убрала в карман.

– Я сдам его агенту в городе, – сказала она. – Коля, запиши телефон на всякий случай.

– Зачем мне телефон агента?

– На всякий случай. Мало ли.

Он записал.

Разошлись в разные стороны: Коля и Валентина к автобусной остановке, Игорь к машине. Потом Игорь остановился, обернулся.

– Коля, – крикнул он.

Коля обернулся.

– В мае у дочки день рождения. Десять лет. Приедешь?

Пауза.

– Приеду, – сказал Коля.

– Вот и хорошо. Надя пирог сделает.

И пошёл к машине.

Коля смотрел ему вслед. Потом пошёл к остановке. Рядом шла Валентина с сумкой, и письмами в кармане плаща. Двадцать три письма, перевязанные синей ниткой.

– Ты всё-таки возьмёшь их? – спросил Коля.

– Возьму. Не знаю зачем. Просто возьму.

– Может, и правильно.

Остановка была пустая, только скамейка и старый жестяной навес. Они сели и стали ждать автобус. Коля смотрел на поле за дорогой, ещё серое, но уже с первой зеленью у самой земли. Апрель.

– Знаешь, что я думаю, – сказал он.

– Ну?

– Мама, наверное, знала, что мы поругаемся. И что потом помиримся. Она всегда это знала про нас заранее. Поэтому и не беспокоилась.

Валентина не ответила. Потом сказала:

– Или беспокоилась. Просто не показывала.

– Может, и так.

Автобус пришёл через двадцать минут. Они сели на одно сиденье, Валентина у окна, Коля рядом. Автобус тронулся. Деревня уходила назад, дом мелькнул в окне, яблоня с первыми листьями, старый забор.

Валентина смотрела в окно, пока можно было видеть.

А потом повернулась вперёд.

Когда-то в каждой семье был такой дом. Может, и у вас.

Оставайтесь со мной, чтобы не пропустить следующую историю❤️