Косить начали в понедельник, с первым светом, пока роса ещё не сошла и трава лежала тяжёлой и послушной.
Анна вышла в половине пятого — раньше бригады, раньше трактора, раньше даже Кольки-учётчика, который жил через два дома и всегда приходил первым. Она любила эти минуты: двор ещё спал, калитка скрипела в тишине, как будто нарочно, и роса на траве у забора была такой плотной, что оставляла тёмный след от сапога ещё долго после того, как прошла.
Косу она несла на плече. Старую, отцовскую, с деревянной рукоятью, отполированной до блеска не лаком — ладонями. Отец точил её каждую весну и говорил, что коса должна петь, а не скрипеть. Анна научилась слышать разницу раньше, чем научилась читать.
Луг начинался за совхозным прудом — пятнадцать минут ходьбы по просёлку, мимо ветлы, мимо брошенного колодца, мимо трёх берёз, которые местные почему-то называли «сёстры». Берёзы стояли кучно, почти сросшиеся у корней, и в июле вокруг них всегда было много клевера — красного, тёмного, крупного.
Анна шла и не думала ни о чём особенном. Это было хорошее умение, выработанное за три года вдовства: не думать по утрам. Утро — для работы, для тела, для привычного движения. Мысли — это после, это если останется время, это если захочется.
Не всегда хотелось.
Бригада подтянулась к шести. Пришёл Колька с ведомостями, пришли Маша и Зина с дальнего конца деревни — сёстры, незамужние, работящие, громкие. Пришёл Степан Нилыч, пожилой тракторист, который в последние годы косил плохо из-за поясницы, но молчал об этом и злился, когда замечали. Пришёл Витька Сомов — молодой, восемнадцать лет, первое лето в бригаде, старавшийся изо всех сил и поэтому уставший к обеду сильнее всех.
Зоотехника Анна заметила в стороне.
Он стоял у изгороди, отделявшей луг от дороги, и смотрел на бригаду с видом человека, который точно знает, что делать, но на всякий случай не торопится. Портфель — настоящий, кожаный, городской — лежал на земле рядом с его ногой. Очки блестели на утреннем солнце.
Приехал он в пятницу. Анна видела его мельком — у конторы, потом у коровника, потом снова у конторы. Слышала, что из области, что молодой специалист, что зовут Павел Сергеевич, что ему двадцать восемь или тридцать, что живёт пока в комнате при правлении.
Больше ничего не слышала, потому что не спрашивала.
— Вилы-то взяли бы, — сказала Маша, проходя мимо него, и засмеялась своим смехом — резким, быстрым, как сорока.
— Возьму, — сказал зоотехник. — Непременно.
Голос был ровный, без обиды. Анне это понравилось, хотя она и не поняла сразу — почему.
Косить он не умел. Это стало ясно через пять минут.
Вилы держал правильно — это Анна отметила сразу, не потому что смотрела, а потому что краем глаза видела всё на лугу, как видит опытный человек в привычном деле. Но движение было неверным: он пытался грести траву к себе, а надо было отводить в сторону и вперёд, укладывать в валок.
Трава не слушалась. Лезла обратно, разваливалась, путалась в зубьях.
Маша и Зина переглянулись. Колька что-то записывал в ведомость и не смотрел. Степан Нилыч глянул один раз и отвернулся — не со злостью, а равнодушно, как глядят на то, что не их забота.
Анна отложила косу.
— Вы так держите вилы, будто боитесь их, — сказала она.
Он не вздрогнул. Поднял голову, посмотрел на неё спокойно.
— Я их и боюсь, — ответил он. — В институте не преподавали технику безопасности при работе с сельскохозяйственным инвентарём. Только в теории.
— Ладно. Смотрите на меня и делайте то же самое.
— Я смотрю, — сказал он.
Пауза была короткая — на секунду, не больше. Но Анна её почувствовала.
— На вилы смотрите, Павел Сергеич.
Он опустил взгляд.
— Понял. Смотрю на вилы.
Она показала три раза. Молча, только руками — как отводить, как укладывать, как поднимать запястье в конце движения, чтобы трава ложилась ровно, а не комком.
Он повторял. Сначала неловко, потом чуть лучше, потом совсем неплохо — не так, как у Степана Нилыча, но и не так, как в начале.
— Спасибо, — сказал он после третьего захода.
— Не за что.
Анна вернулась к своей косе.
Маша прошла мимо и тихо, только для Анны, сказала:
— Ты зачем с ним возишься, Нин?
— Пусть работает нормально, — ответила Анна. — Бригаде смотреть не на что.
Маша усмехнулась. Промолчала.
До обеда работали без остановки. Солнце поднялось быстро, роса сошла, и трава стала другой — упругой, сухой, пахучей. Запах скошенного луга — это один из тех запахов, которые невозможно описать человеку, который никогда не косил: в нём одновременно горечь и сладость, и что-то ещё третье, чему нет слова, но которое живёт в горле долго после того, как уходишь с луга.
Анна любила этот запах с детства. Отец говорил: «Кто понюхал сено — тот уже деревенский, сколько ни уезжай».
Она никуда и не уезжала. Родилась здесь, выросла здесь, вышла замуж за Кольшу Коробова, прожила с ним шестнадцать лет, похоронила его три года назад в апреле — когда земля ещё не отошла и могилу копали с трудом.
После Кольши осталось: дом, сад, погреб с банками, корова Зорька, кот Маркел и привычка ставить на стол две кружки по утрам. Последнюю привычку она победила через год — поставила одну кружку и больше не путалась.
Но иногда всё равно тянулась за второй. На автомате. И останавливала руку уже на полпути.
В обед сели у ручья, в тени ольхи. Маша достала из узла хлеб и варёные яйца, Зина — молоко в бутылке. Степан Нилыч ел отдельно, чуть в стороне, как всегда. Витька Сомов сразу лёг спиной на траву и, кажется, уснул.
Зоотехник сел неподалёку. Портфель положил рядом, достал из него свёрток с едой — городской бутерброд, аккуратно завёрнутый в бумагу.
Маша сразу заметила.
— Бутерброды взяли? — сказала она с интересом.
— Взял.
— С чем?
— С колбасой.
— Городской, значит, — резюмировала Маша, как будто это объясняло всё.
— Городской, — согласился он без раздражения.
— А вы откуда?
— Из Перми.
— Далеко, — сказала Маша.
— Не очень.
— А жена с вами приехала?
Анна посмотрела в сторону ручья. Там бежала вода — тихая, чёрная в тени, серебряная там, где выходила на свет.
— Нет, — сказал зоотехник. — Жены нет.
— Не успели ещё? — не унималась Маша.
— Маша, — сказала Анна, не поворачиваясь.
— Что — Маша? Я интересуюсь.
— Вот и интересуйся в другой раз.
Маша замолчала — обиженно, но ненадолго. Через минуту уже разговаривала с Зиной о чём-то своём.
Анна почувствовала на себе взгляд. Не повернулась.
После обеда он работал заметно лучше. Трава шла ровнее, валок получался. Витька Сомов, проснувшись, с удивлением наблюдал за зоотехником и, кажется, не мог решить, хорошо это или плохо — что городской так быстро освоился.
Степан Нилыч к концу дня отошёл с поясницей — сел на меже, курил, смотрел. Анна взяла его участок. Никто не сказал ни слова — так всегда делалось в бригаде: если кто-то сдавал, кто-то подбирал без слов и без учёта.
Солнце шло к горизонту. Тени от ольхи вытянулись через весь луг. Трава была скошена на три четверти — хорошо, больше, чем планировали.
Колька-учётчик что-то записывал, доволен.
Зоотехник поставил вилы к изгороди. Снял очки, протёр стеклянным краем рубашки. Надел обратно. Поднял портфель.
— Завтра снова, — сказал он, ни к кому особенно не обращаясь.
— Завтра снова, — подтвердила Маша.
Он пошёл к дороге.
Анна собирала инструмент последней. Это была её привычка — уходить последней, когда луг уже пустой и можно постоять минуту просто так, без дела.
Она стояла и смотрела на скошенную полосу. На ровные валки. На примятую траву у ручья, где обедали.
Потом увидела очки.
Они лежали на верхней жерди изгороди — там, где он ставил вилы. Дужка зацепилась за занозу в дереве, очки висели немного набок, стёкла поймали последний свет и блестели.
Анна подошла. Взяла в руки. Стёкла были запылены — сеннаая пыль, мелкая, рыжеватая. Оправа из лёгкого металла, чуть погнутая у левой дужки — не сейчас, давно, по привычке.
Она потёрла стекло краем платка.
Поднесла к глазам — зачем, непонятно. Может, хотела посмотреть, как он видит мир. Мир через его стёкла был резким и чуть увеличенным — оказывается, зрение у него совсем плохое.
Положила очки в нагрудный карман — аккуратно, дужкой внутрь.
Взяла косу на плечо и пошла домой.
Дома было тихо. Маркел встретил у порога, потёрся о ногу, мяукнул для порядка. Зорька в хлеву слышала хозяйку и негромко отозвалась — не требовательно, а так, для контакта.
Анна переоделась, покормила кота, подоила корову. Поставила молоко в погреб.
Вернулась на кухню.
Очки положила на подоконник. Стёкла — к дороге.
Поставила чайник.
Пока грелась вода, сидела у окна и смотрела на улицу. Деревня доживала вечер: за соседским забором слышались голоса Лидки Сомовой с детьми, дальше кто-то гнал корову, ещё дальше — радио из открытого окна, неразборчивое.
Всё это она слышала каждый вечер.
И всё равно слушала.
Во вторник на луг зоотехник пришёл без портфеля. В той же рубашке, но с другим воротником — расстёгнутым. И без очков.
Анна заметила это сразу.
Он щурился. Смотрел близоруко, чуть вперёд, как смотрят люди, которые привыкли не видеть далеко и поэтому научились угадывать.
Подошёл к инструменту. Взял вилы.
— Вы очки потеряли, — сказала Анна.
— Знаю. Вчера оставил, — ответил он. — Где-то здесь.
— Я нашла.
Он повернулся к ней.
— У меня, — сказала она. — Дома.
Пауза.
— Понял, — сказал он. — Спасибо.
Больше ничего не сказали. Он взял вилы и пошёл на свой участок.
Во вторник он работал хорошо. Степан Нилыч, проходя мимо, остановился, посмотрел, ничего не сказал — но и не отвернулся. Для Степана Нилыча это было что-то вроде похвалы.
Витька Сомов к обеду уже спрашивал у зоотехника про область — там ли лучше, есть ли там другие совхозы, как с жильём. Зоотехник отвечал коротко, без лишнего, но не отмахивался.
Маша наблюдала за Анной весь день. Анна не смотрела в сторону зоотехника.
Почти не смотрела.
В среду он спросил про корову.
Не про Зорьку специально — про надои в бригаде, это была его прямая работа. Но разговор вышел долгий, и оказалось, что Анна знает про коров больше, чем значилось в бумагах, которые он изучал в конторе.
— Вы давно доите? — спросил он.
— С семнадцати лет.
— Это сколько?
— Двадцать пять, — сказала Анна. — Если вам интересно считать.
— Интересно, — сказал он без иронии. — Двадцать пять лет — это опыт, который в институте не дают.
Анна посмотрела на него. Он смотрел на неё серьёзно, без заигрывания.
— У вас, наверное, по каждой корове своё — характер, привычки?
— Зорька, — сказала Анна, — боится трактора. Если Степан Нилыч заводит свой — надои падают на два дня. Никто не верил, пока я не записала.
— Записали?
— В тетрадку. Три года.
— Можно посмотреть?
Анна помолчала.
— Можно, — сказала она. — Это не секрет.
В четверг с утра пошёл дождь — мелкий, тёплый, июльский. Работу отложили до обеда.
Анна сидела дома. Перебирала в чулане банки — смотрела, что на зиму, что на осень. Маркел сидел рядом и делал вид, что помогает.
Очки всё ещё стояли на подоконнике.
Она поняла, что каждое утро смотрит на них — не нарочно, просто взгляд идёт к окну и по дороге задерживается на оправе. Ничего особенного. Просто чужая вещь на подоконнике. Просто надо отдать.
Он не заходил.
Может, не хотел беспокоить. Может, обходился без очков — хотя как — непонятно. Может, ждал случая.
Она поставила на подоконник рядом с очками маленький горшок с геранью — там уже стоял, просто передвинула ближе. Стало как-то правильнее. Не так одиноко выглядел подоконник.
Потом удивилась сама себе — зачем подумала про «одиноко».
В пятницу дождь прошёл, и луг снова был готов — трава за два дня поднялась и стояла прямо, в росе, как в начале недели.
Зоотехник пришёл в очках.
Значит, нашёл запасные. Или взял у кого.
Анна не спрашивала.
Работали до трёх. Потом Колька объявил, что план выполнен, можно до понедельника, и бригада начала расходиться — быстро, весело, как расходятся после хорошей работы.
Анна задержалась. Убирала инструмент. Раскладывала косы в рогатки у изгороди.
Он подошёл.
— Анна Дмитриевна.
— Да.
— Про очки. Я мог бы зайти, если вы не против.
Она продолжала складывать инструмент.
— Сегодня, — добавил он. — Или когда удобно.
— Сегодня можно, — сказала Анна.
Сказала — и сразу же стало странно. Не страшно, не плохо. Просто странно — что сказала.
— Вечером, — уточнила она. — После того как управлюсь со скотиной.
— Понял. Спасибо.
Он ушёл. Она постояла ещё немного у изгороди. Посмотрела на луг.
Трава была скошена хорошо.
Управилась в половине восьмого. Подоила Зорьку, покормила Маркела, вымыла руки у рукомойника, переоделась — не в нарядное, боже упаси, просто в чистое, в то, что не пахло коровником.
Поставила чайник.
Посмотрела на подоконник. Очки стояли там же. Герань рядом.
Потом подумала про тетрадку. Достала из комода — толстая, в линейку, с картонной обложкой. На обложке карандашом: «Зорька, с 1968 года». Внутри — её почерк, ровный, привычный, мелкий. Даты, цифры, заметки на полях. «Боится грозы. После грозы три дня — плохо». «Новый корм — осторожно, живот». «В мае всегда лучше».
Три года жизни в записях про корову.
Кольша смеялся бы. Добродушно, без издевки. Он вообще добродушно смеялся — у него это хорошо получалось.
Анна закрыла тетрадку. Положила на стол.
Он пришёл в восемь. Постучал.
— Открыто, — сказала Анна.
Он вошёл. Огляделся — быстро, не навязчиво, как осматривается человек, которому интересно, но который понимает, что это не его пространство.
— Добрый вечер.
— Добрый.
— У вас уютно.
Анна поставила на стол вторую кружку. Сделала это прежде, чем успела подумать, — рука сама дотянулась.
— Присаживайтесь, — сказала она.
Он сел. На кольшин стул. Анна не обратила на это внимания — или обратила, но не остановилась на этой мысли.
— Чай будете?
— Если можно.
Она налила.
Очки взяла с подоконника, положила перед ним на стол. Он взял, посмотрел.
— Нашли прямо там, у изгороди?
— Да. Висели на занозе.
— Надо же, — сказал он без особого удивления. — Я искал на земле.
Помолчали. За окном деревня затихала. Маркел вышел из-под лавки, обнюхал гостя, потёрся о ногу — одобрительно.
— Кот суровый, — сказал зоотехник.
— Маркел. Суровый, но справедливый.
Это была почти шутка. Анна не сразу поняла, что шутит, — почувствовала только, что стало чуть легче в грудной клетке. Как бывает, когда долго нёс что-то тяжёлое и поставил, не заметив.
— А тетрадка про Зорьку здесь? — спросил он.
Анна придвинула тетрадку. Он раскрыл — на первой странице, потом полистал. Читал внимательно, не быстро.
— Это очень серьёзный документ, — сказал он наконец.
— Я не для серьёзности.
— Знаю. Именно поэтому серьёзный. — Он снова полистал. — Вы писали каждый день?
— Почти. Иногда пропускала.
— «После грозы три дня плохо», — прочитал он вслух. — Это вы проверяли несколько раз?
— Семь раз. — Анна чуть удивилась собственной точности. — Семь гроз за три года. Каждый раз — так.
— Это наблюдение, которого нет ни в одном учебнике.
— Наверное, в вашем городе грозы другие, — сказала она.
Он посмотрел на неё. В очках — иначе. Взгляд более прямой, без прищура.
— В Перми грозы хорошие, — сказал он. — Сильные. Только там некого было наблюдать.
Пауза была долгая — долго для кухонного разговора двух малознакомых людей. Но не неловкая. Просто — долгая.
Анна встала, долила чай.
Говорили ещё с час.
Он рассказывал про институт — без пафоса, без героизма, просто как было: общежитие, практика в Кировской области, первое место распределения. Рассказывал коротко, без лишних слов, и это Анне нравилось.
Она рассказала про совхоз — как менялось поголовье, как три года назад пригнали новых тёлок из Ярославля и как их сначала никто не понимал, ни коровы, ни доярки.
— Это сейчас смешно, — сказала Анна. — А тогда — плакали.
— Из-за коров плакали?
— Из-за всего сразу.
Он не стал уточнять. Просто кивнул.
Маркел устроился у него на ноге — не на коленях, на ноге — и засыпал. Это был жест одобрения, которого кот не давал легко.
В начале десятого он встал.
— Спасибо за чай. И за очки.
— Не за что.
— За тетрадку тоже. Это правда важно — я хочу оформить как приложение к отчёту, если вы не против.
Анна немного удивилась.
— Оформляйте, — сказала она. — Только напишите там, что это Зорька. Не просто корова номер такой-то. Зорька.
Он усмехнулся — первый раз за вечер, и усмешка была такая, что Анна поняла: человек умеет улыбаться, просто делает это не часто и не просто так.
— Зорька, — повторил он. — Запишу.
Он ушёл. Анна проводила его до калитки. Постояла, пока шаги не затихли за поворотом.
Вернулась на кухню.
Убрала со стола кружки. Вымыла. Поставила сушиться.
На подоконнике больше не было очков. Только герань.
Анна посмотрела на герань. Потом — за окно.
Деревня спала. Где-то далеко, за садами, кричала ночная птица — негромко, вопросительно, как будто тоже не знала, что дальше.
Анна выключила лампу и пошла спать.
В субботу Маша позвонила с утра — у неё был телефон, одна из немногих в деревне.
— Ну что? — спросила она вместо приветствия.
— Что — что?
— Зоотехник заходил?
— Заходил. За очками.
— И всё?
— И всё, Маша.
Пауза.
— Долго сидел?
— Маша.
— Ладно, ладно, — сказала Маша. — Просто интересно. Зина тоже интересуется.
— Передай Зине, что всё в порядке.
— А ты сама не передашь?
— Я занята.
— Чем?
— Коровой, — сказала Анна и повесила трубку.
Маркел смотрел на неё с подоконника — задумчиво, по-стариковски.
— Не твоё дело, — сказала Анна ему.
Кот отвернулся к окну. Там, за стеклом, на огороде, сидел воробей и клевал что-то в земле. Маркел наблюдал с профессиональным интересом.
Анна поставила чайник.
Следующие дни шли ровно. Луг досыхал, сено возили на стога — это другая работа, медленная, пыльная, требующая терпения. Трактор Степана Нилыча гудел с утра до вечера. Витька Сомов научился укладывать сено плотно и гордился этим с нескрываемым удовольствием.
Зоотехник появлялся раз в день — смотрел, записывал, разговаривал с Колькой или со Степаном Нилычем. Иногда останавливался рядом с Анной.
Говорили о работе. О Зорьке. Один раз — о погоде.
Ничего лишнего.
Но что-то изменилось — Анна это чувствовала, хотя назвать точнее не могла. Как меняется воздух перед дождём: ещё не облака, ещё не капли, но уже — другое.
Маша наблюдала. Помалкивала. Это было подозрительно.
В конце июля сено убрали полностью. Колька закрыл ведомости, Степан Нилыч поставил трактор, бригада разошлась на заслуженный выходной.
В понедельник Анна вернулась к коровнику — к привычному ритму, к утреннему надою, к записям в тетрадке.
Зоотехник пришёл в среду — официально, с бумагами, по делу.
— Анна Дмитриевна, можно ваши наблюдения? Я хочу сравнить с данными по другим коровам.
— Можно.
Она принесла тетрадку. Они сидели в маленькой комнате при коровнике, где стоял стол учётчика, и он переписывал данные в свои бумаги. Анна отвечала на вопросы.
Через час он сказал:
— Вы не думали публиковать это?
Анна удивилась.
— Что публиковать?
— Наблюдения. Есть журналы — практические, для специалистов.
— Я не специалист.
— По Зорьке — специалист.
Анна помолчала.
— У нас в районе никто такого не делает, — сказала она. — Записывают план и факт, и всё.
— Знаю. Именно поэтому.
Она посмотрела на него. Он смотрел серьёзно — так же, как в первый раз на лугу, без лишнего.
— Подумаю, — сказала Анна.
Это было не «да». Но и не «нет».
В августе случилось то, что случается в деревне каждый август: заготовки, огород, яблоки. Анна варила варенье, закрывала помидоры, сушила грибы, которые собирала по утрам до надоя.
Жизнь была плотной. Не той плотностью, что заглушает мысли, — а нормальной, рабочей.
Он заходил раз в неделю. Всегда по делу — про надои, про корм, про документы. Но чай пил каждый раз. И Маркел каждый раз устраивался у его ноги.
Анна перестала удивляться.
В середине августа он принёс журнал — тонкий, отраслевой, сельскохозяйственный, из области. Положил на стол.
— Вот, посмотрите. Здесь статья — примерно то же, что у вас, только про лошадей. Написано просто, не наукообразно.
Анна взяла. Прочитала — за чаем, не торопясь.
— Это другое, — сказала она. — Там про поведение. У меня про физиологию.
— Тем более интереснее.
— Я не умею писать для журналов.
— Я помогу, если захотите.
Они помолчали.
— Зачем вам это? — спросила Анна прямо.
Он подумал — честно, не быстро.
— Потому что это правильно, — сказал он. — Знание не должно лежать в тетрадке в комоде.
— Оно не в комоде. Оно у Зорьки.
Он усмехнулся.
— Верно. Тем более.
В конце августа он уехал в область — на три дня, по делам. Анна об этом узнала от Кольки случайно.
Три дня прошли обычно. Надои, заготовки, Маркел, Зорька.
Только подоконник выглядел как-то просторнее.
Анна переставила герань на прежнее место и поняла, что делает это намеренно. Что ставила её раньше, чтобы заполнить место, где стояли очки.
Это было неожиданное открытие.
Не страшное. Просто — неожиданное.
Он вернулся в пятницу вечером. В субботу пришёл с утра — раньше обычного, без бумаг.
— Я привёз кое-что, — сказал он с порога.
Анна обернулась. В руках у него была книга — толстая, в твёрдой обложке.
— По физиологии крупного рогатого скота. Там есть глава про стресс и надои. — Он помолчал. — Я думал о вашей Зорьке и грозах. Там это объясняется.
Анна взяла книгу. Тяжёлая, серьёзная.
— Спасибо, — сказала она.
— Вы прочитаете?
— Прочитаю.
— Тогда обсудим.
Это прозвучало так просто и так естественно, что Анна не сразу поняла, что именно только что произошло. А потом поняла: что-то было сказано про «потом». Про следующий раз. Про то, что будет.
— Обсудим, — сказала она.
Поставила чайник.
Осень пришла рано — уже в конце августа ночи стали холодными, а утром на траве лежала роса другая, тяжёлая, почти иней.
Зорька на холод реагировала хорошо — надои не падали, молоко было густым, жирным. Анна записала это в тетрадку с пометкой: «Холод — в пользу».
Он читал записи каждый раз, когда приходил. Иногда спрашивал. Иногда молчал.
Однажды она застала его за тем, что он просто сидит и смотрит в окно — она вошла с огорода, а он уже был за столом с кружкой, и Маркел — рядом, и всё выглядело так, как будто этот человек сидел тут всегда.
— Я не заперла, — сказала она.
— Дверь была открыта, — сказал он. — Маркел разрешил.
Анна сняла фартук. Помыла руки.
— Я картошку копала.
— Много уродилось?
— Хорошо уродилась. — Она села напротив. — Вы давно сидите?
— Минут десять.
— Чай себе налили?
— Налил.
Она налила себе. Они сидели молча — не потому что не о чем говорить, а потому что тишина не требовала слов. Это была другая тишина, чем та, к которой Анна привыкла за три года. Та была — пустая. Эта — нет.
За окном ветер гнал первый жёлтый лист через двор. Маркел следил глазами.
— Анна Дмитриевна, — сказал он.
— Да.
— Я остаюсь здесь. В совхозе. Предложили постоянную ставку.
Анна посмотрела на него.
— Я хотел, чтобы вы знали.
— Зачем?
Он помолчал.
— Потому что мне важно, чтобы вы знали.
За окном ветер стих. Лист лёг на землю — тихо, без звука.
Анна встала. Взяла с плиты чайник. Долила ему кружку. Себе.
Поставила чайник обратно.
Снова села.
— Это хорошо, — сказала она. — Специалист здесь нужен.
— Я и сам так думаю.
Маркел потянулся и положил голову на ботинок зоотехника.
— Маркел думает так же, — сказала Анна.
— Я рад, что мы сошлись во мнениях, — сказал он.
Это была его лучшая фраза за всё лето. Анна улыбнулась — не много, самую малость, — и отвернулась к окну.
На дворе был август, уходящий и ещё тёплый. На огороде стояла выкопанная картошка. Зорька в хлеву вздохнула — громко, протяжно, как будто подводила итог.
Анна снова посмотрела на подоконник.
Герань стояла там же. Свет падал на неё сбоку, по-вечернему, и листья светились насквозь — тёмно-зелёные и живые.
Рядом с геранью больше ничего не было.
Но места хватало.