Не родись красивой 175
"С таким отцом мальчик не пропадёт. Кондрат сумеет его вырастить, сумеет поставить на ноги, сумеет не дать ему знать нужды," - думала Ольга. И хотя эта мысль ранила, в ней всё же была правда, за которую поневоле приходилось держаться.
Разговоры с Марией Юрьевной тоже сделали своё дело. Медсестра не жалела её пустыми словами, не ранила сердце ненужной жалостью, а терпеливо, день за днём, убеждала взять себя в руки и жить дальше. Напоминала о том, что сама Ольга, при всём своём желании, ещё долго не смогла бы ухаживать за ребёнком. Выздоровление шло медленно, тяжело, и всякая попытка подняться над собственной слабостью давалась ей дорого. А оставить мальчика на бабку Арину значило бы снова отдать его на волю случая. Бабка сама, как передавала Мария Юрьевна, честно признавалась: сил у неё на ребёнка не хватило бы. И тогда Петю, чего доброго, опять ждал бы детский дом.
От этой мысли Ольга содрогнулась всем существом.
Нет, этого нельзя было допустить. Жизнь сама, жестоко и без спроса, всё расставила по своим местам. И сделала это правильно.
Теперь её мысль всё чаще обращалась к другому. Если Кондрат знает, где она, значит, у него есть возможность сообщить об этом Николаю. Теперь Ольга стала держаться за эту надежду. Она очень хотела видеть Николая. Из всех людей на свете он оставался для неё единственным, кого она любила по-прежнему, глубоко, неистребимо. И чем яснее становилось это чувство, тем твёрже она понимала: ради этой встречи и нужно жить дальше. Только эта мысль теперь и собирала её душу, не давая ей окончательно пасть под тяжестью пережитого.
**
Кондрат теперь заглядывал к дяде Игнату регулярно. Всякий раз, бывая в городе, он находил минуту свернуть к нему, узнать – нет ли известий от Коли.
Вот и сейчас дядя Игнат, увидев племянника, сразу заулыбался, оживился:
— Эх, Кондрат, что-то давно тебя не видно.
Кондрат чуть повёл плечом.
— Да как же не видно-то, дядя Игнат? Недели три назад только был.
— Так это ж разве недавно? — удивился дядька. — Тебе за это время уж вон два письма братец прислал. Ни бумаги не жалеет, ни конвертов. О чём хоть он там пишет, Кондрат?
При этих словах Кондрат раздражённо поморщился. Он и без того знал, о чём пишет Николай. Тот всё требовал адрес Ольги, всё рвался к ней хотя бы письмом, если уж сам вырваться не мог. Но Кондрат пока адреса не давал. Хотел дождаться, пока Мария Юрьевна заберёт Ольгу домой, и уже ничто не выйдет дальше домашних стен.
Однако объяснять всё это дяде Игнату он не стал. Тот и не спрашивал, так, к слову, по-родственному интересовался.
Кондрат тут же разорвал конверт и, глядя в бумагу, начал на ходу сочинять совсем другое:
— Да чего пишет? Пишет, что служит. Что холодно. Что снегу много намело.
— Да и у нас не жарко, — вздохнул дядя Игнат. — Хотя по сравнению с Сибирью потеплее, наверное, будет. Ладно, шли ему от нас поклон. Ответ-то братцу напишешь?
— Напишу, — коротко согласился Кондрат.
Для приличия он ещё посидел немного, перекинулся парой слов. Вскоре поднялся, сослался на занятость.
— Иди, иди, — не стал его удерживать Игнат. — Человек-то ты не бездельный.
Кондрат вышел на улицу. Холодный воздух сразу ударил в лицо. Он запахнул шинель плотнее и быстрым шагом направился на почту. Там он ждал письма от Марии Юрьевны.
И оно пришло. Кондрат распечатал его тут же, ещё не отходя далеко, и стал читать жадно, цепко, не пропуская ни строки. Мария Юрьевна писала, что Ольгу выписали из больницы и теперь она живёт у неё. Эта новость сразу отозвалась в Кондрате облегчением. Значит, худшее осталось позади. Значит, Ольга уже не под надзором врачей, не между жизнью и смертью, а в доме, среди живых, привычных вещей, где человеку легче собирать себя по частям.
Правда, Мария Юрьевна тут же добавляла, что Ольга по-прежнему очень слаба. От больницы до дома пришлось везти её на телеге, ходит она с большим трудом. Но это, писала она, скорее от непривычки. Если начнёт понемногу двигаться, бывать на воздухе, силы должны вернуться. Молодой организм возьмёт своё, только нужно время.
Кондрат читал дальше уже медленнее.
Про ребёнка Ольга больше ничего не спрашивала. Но, по словам Марии Юрьевны, чувствовалось: она как будто чего-то ждёт. Не говорила, не спрашивала, а именно ждала — молча, настороженно, с той внутренней собранностью, когда человек живёт не сегодняшним днём, а тем, что должно прийти. И Мария Юрьевна прямо писала: возможно, Кондрату стоит самому написать ей письмо. Или, может быть, кто-то из близких даст о себе знать. Потому что Ольга нуждается в поддержке. Болезнь сильно подкосила её, и было бы хорошо, если бы именно теперь, в это тяжёлое время, она получила от кого-нибудь доброе известие.
Дочитав, Кондрат ещё долго стоял неподвижно, держа письмо в руке.
Он понял сразу: Мария Юрьевна пишет не зря. Не из одной жалости, не по женской мягкости. Значит, действительно видит, в каком состоянии Ольга. Значит, та живёт сейчас не столько тем, что есть вокруг, сколько ожиданием какой-то вести. И Кондрат без труда догадывался, какой именно.
Она ждала Николая.
Эта мысль пришла к нему просто и ясно. Не его письма ждала Ольга, не его участия, не его заботы, как бы много он для неё ни сделал. Ждала она другого человека. Того, ради кого когда-то ушла из Верхнего Лога. Того, кого любила и, видно, продолжала любить теперь, после всего пережитого.
Кондрат тут же написал Коле ответное письмо. Сообщил, что Ольгу выписали из больницы и теперь она живёт у медсестры. Тут же написал и адрес, по которому Николай теперь мог послать жене письмо.
Закончив, Кондрат невольно усмехнулся.
Жизнь и впрямь выкидывала с ним странный, почти насмешливый кульбит. Когда-то он не мог вынести одного только взгляда Ольги в сторону Николая, одного её тихого участия, одного движения души к брату. Когда-то всё в нём восставало против этого. А теперь он сам, собственной рукой, сообщал Николаю, где её искать. Сам открывал ему к ней дорогу. Сам будто возвращал Ольгу туда, куда она изначально и стремилась всей своей душой.
И в этой мысли уже не было прежнего ожога.
Кондрат ясно понимал: с Ольгой ему не быть никогда. Всё, что могло когда-то случиться, давно прошло мимо, поломалось, ушло в другую сторону. Но удивительнее всего было то, что теперь эта правда уже не жгла его с той беспощадной силой, как раньше. Она не исчезла совсем, не стала безразличной, но будто утратила свою власть над ним. И это новое, неожиданное спокойствие Кондрат замечал в себе сам.
Он даже был рад ему.
Рад тому, что больше не рвёт душу понапрасну, не цепляется за невозможное, не живёт прежней болью. Будто что-то в нём самом за это время перегорело, выстоялось, стало суше и твёрже. Ольга оставалась частью его жизни, тяжёлой, незабываемой частью, но уже не той единственной, ради которой рушится всё остальное.
Единственное, на что он надеялся, что родители – Коля и Ольга- каким-то образом проявят интерес к своему сыну и наконец заинтересуются, как вдали от них живёт ребёнок.