Максим резко завёл двигатель и, даже не глядя на свою попутчицу, рванул с места, вылетая со стоянки возле своего бывшего дома и направляясь в сторону роддома, где, как утверждала Ольга, работала та самая санитарка, которая могла подтвердить её слова.
— Ты уверена, что эта санитарка до сих пор там работает? — спросил он, не поворачивая головы, и голос его прозвучал резко, выдавая внутреннее напряжение, которое он пытался скрыть.
— Откуда я знаю, — буркнула Оля, отворачиваясь к окну. — Работала раньше, может, и сейчас работает. А если не работает, нужно адрес ее узнать. Валентина её зовут, я запомнила.
Они ехали молча, и это молчание давило на уши, нарушаемое только шумом двигателя да редкими сигналами машин, что Максим обгонял, не обращая внимания на знаки.
Наконец, Оля, оживившись, заёрзала на сиденье и, ткнув пальцем в лобовое стекло, закричала визгливо:
— Вон, вон, видишь, за теми деревьями, здание из кирпича. Это тот самый роддом, я узнала!
Максим, не дослушав её, резко свернул к воротам, которые были распахнуты настежь, въехал на территорию больничного городка и остановил машину прямо перед крыльцом здания из силикатного кирпича, которое Оля указала ему. Заглушив двигатель, повернулся к ней и спросил:
— Ты со мной пойдёшь, или здесь останешься?
— Пойду, конечно, пойду, — закивала Оля, дёргая ручку двери и пытаясь вылезти из машины. — Я должна ее увидеть, Максим, должна, понимаешь?
— Замолчи, — оборвал её Максим, выходя из машины и захлопывая дверцу. — Замолчи и иди за мной.
Они вошли в вестибюль роддома, и Максим, оглядевшись по сторонам, направился к окошечку регистратуры, за которым сидела пожилая женщина в белом халате. Стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее, мужчина спросил, наклоняясь к маленькому окошку:
— Здравствуйте. Подскажите, пожалуйста, у вас здесь работает санитарка Валентина? Я не знаю её фамилии, но хотел бы с ней поговорить. Это очень важно, по личному делу.
Женщина в окошке подняла на него глаза, и в её взгляде, помимо обычного равнодушия, мелькнуло что-то похожее на любопытство.
— Валентина? — переспросила женщина, нахмурив лоб и наморщив переносицу. — Валентина... Валентина, вы говорите? У нас тут много санитарок, всех, знаете ли, не упомнишь.
— Точно не знаю, — признался Максим, чувствуя, как нарастает раздражение. — Но мне нужно её найти, это очень важно, понимаете.
Женщина в окошке вздохнула тяжело, с видом человека, который много лет работает на одном месте и привык к тому, что от него постоянно что-то требуют. Повернувшись куда-то в сторону, громко, на весь вестибюль, крикнула:
— Тёть Груш! А тёть Груш, вы тут? Подойдите-ка на минутку!
Из-за угла, где, видимо, находилась подсобка, показалась невысокая, коренастая женщина с седыми, коротко стрижеными волосами и лицом, испещрённым мелкими морщинками. Женщина, которую назвали тётей Грушей, подошла к окошку, вытирая руки о ветошь, которая была заткнута за пояс халата, и, взглянув на Максима, спросила:
— Здравствуйте. Я услышала, вы Валентину ищете? Так она уже, милок, давно не работает. Года три, как на пенсию вышла, на заслуженный отдых, можно сказать. У неё внучка в большом городе училась, в институте и Валя всё хотела к ней поближе быть. Да только не срослось у неё там что-то, и она обратно вернулась, домой. Адрес? Адрес я, пожалуй, вам дам, если надо. Только вы, ради Бога, не говорите, что это я вам его дала.
Максим взял у тёти Груши клочок бумаги, на котором та, с трудом выводя буквы, написала адрес Валентины, поблагодарил и, развернувшись, быстрым, решительным шагом направился к выходу, даже не взглянув на Олю, которая, едва поспевала за ним.
— Ну что, ну что я тебе говорила, Максим Сергеевич? — тараторила Оля, семеня за ним и то и дело спотыкаясь о выбоины в асфальте. — Говорила я тебе, говорила, что есть такая санитарка!
— Заткнись! — рявкнул Максим, садясь в машину и захлопывая дверцу.
Оля быстро оббежала машину и, открыв дверцу, плюхнулась на пассажирское сиденье, тяжело дыша, раскрасневшаяся, с безумными глазами.
Адрес, который дала тётя Груша, находился на самой окраине города, в районе частной застройки.
Максим выехал на узкую, грунтовую дорогу, которая вилась между заборами, и наконец остановился возле калитки, за которой виднелся небольшой, но крепкий, ухоженный дом, и, заглушив двигатель, вышел из машины.
Оля, выбравшись из машины и снова чуть не упав, ухватилась за калитку, покрашенную зелёной краской, и, толкнув её, вошла во двор.
Во дворе, возле металлического чана, стояла женщина в халате, поверх которого был надет фартук из клеёнки, и сосредоточенно полоскала бельё — наволочки, простыни, полотенца. Выжимая их, перекидывала через плечо, чтобы потом развесить на верёвке, которая была натянута между двумя яблонями, росшими посреди двора.
Валентина, услышав, как скрипнула калитка, подняла голову и, увидев перед собой незнакомого мужчину в дорогом костюме и какую-то растрёпанную, грязную женщину. Она замерла, опустив руки в чан с водой, и уставилась на них с недоумением.
— Вы к кому?
— Валентина? — переспросил Максим, делая шаг вперёд, и в его голосе звучала властность. — Валентина, я к вам по делу, и дело это очень серьёзное, так что вы, пожалуйста, отложите своё бельё и поговорите со мной.
— По какому делу?
— Я по поводу ребёнка, которого восемь лет назад подменили на подкидыша, — сказал Максим, глядя ей прямо в глаза.
Валентина, услышав эти слова, в сердцах бросила наволочку, которую держала в руках, в чан с водой. Брызги разлетелись во все стороны, окатив и Максима, который стоял ближе всех, и Олю, которая, шатаясь, подошла к нему и теперь стояла рядом, тяжело дыша.
— Да что вы ко мне прицепились? — закричала Валентина, и голос её, срывающийся на визг, разнёсся по двору. — Не было ничего такого! Не было, понимаете, не было!
— Не надо врать, Валентина, — сказал Максим.
Голос его был спокойным, ровным, даже, можно сказать, вкрадчивым. Но в этой вкрадчивости чувствовалась сила.
— Я вижу, что вы врёте, Валентина. У вас руки дрожат, глаза бегают. Вы ведёте себя неестественно. Было это, и это уже давно установленный факт. Меня интересует другое: какое участие вы приняли в данном событии?
Валентина смотрела на него, на этого солидного мужчину в дорогом костюме, при галстуке, и понимала, что если тогда, несколько лет назад, когда к ней подошли две перепуганные женщины, она могла накричать на них, выгнать, то сейчас — совсем другое дело. Этот мужчина, наверное, представитель власти, и он не отстанет, пока не получит то, за чем пришёл.
— Да какой я участие принимала, — заговорила она, и голос её, только что громкий, истеричный, стал безжизненным. — Моё дело маленькое. Сказали отнести ребёнка в морг, я и унесла. Что вы ко мне-то прицепились? Вы с акушеркой выясняйте, которая в ту ночь работала. Я человек подневольный, мне сказали — я сделала.
Максим, услышав эти слова, уже не слушал дальше. Всё, что ему было нужно, он услышал. Он развернулся и направился к калитке, к машине.
Оля, которая в дороге уже успела выпить несколько баночек пива, купленных в придорожном ларьке, прыгала рядом. Бежала за ним чуть не в припрыжку, и её голос, пьяный, наглый, разносился по всей улице:
— Ну что, убедился? Я говорила, говорила! Я же тебе говорила, Максим Сергеевич, а ты не верил! А теперь убедился, да? Убедился, что я права, что я не вру, что мой сын у неё, у этой твари, у твоей жены!
Максим отмахивался от неё, ему уже не было до Ольги никакого дела. Он практически потирал ладони в предвкушении того, чего он сможет добиться от Тамары с такой информацией, каким рычагом давления он теперь обладает. Мысли его были уже там, в администрации, где сидела его жена, которая вышвырнула его, унизила, лишила всего, и которая теперь, когда он знает её тайну, будет вынуждена сделать всё, что он скажет.
Но Ольга не дала так просто от себя отделаться. Она нырнула вслед за Максимом в машину, уже пьяная и от этого наглая. Когда он сел за руль и уже собирался заводить двигатель, она схватила его за рукав пиджака и закричала:
— Ты что это на меня руками машешь, Максим Сергеевич? Узнал, чего хотел, и я не нужна стала? Так не пойдёт!
— Чего ты хочешь? Бутылку? — спросил Максим, вырывая свою руку из её цепких пальцев.
— Бутылку? — злобно выдохнула Оля ему в лицо. — Бутылкой ты тут не отделаешься! Денег давай, много денег! Давай прямо сейчас, и я уйду!
Максим бы рад был швырнуть этой алкашке деньги, лишь бы она только испарилась из его машины, из его жизни, но дело в том, что он был вообще на мели. Жизнь с Кристиной полностью опустошила его карманы, Кристина выудила из них последнее, что там оставалось. И он ещё подумал, какой удачей было приехать к Тамаре именно в этот момент, когда тут появилась Ольга. Он рассчитывал унижаться, ползать на коленях, а теперь, владея этой информацией...
Максим вновь потёр радостно руки.
— Я дам тебе денег, но не сейчас, — крикнул он на Ольгу. — Выходи из машины!
— Когда потом? — не отставала пьяная женщина. — Когда потом? Давай точно договариваемся, когда и сколько денег ты дашь!
— Сколько тебе надо? — спросил Максим.
Оля подумала и выдала такую сумму, от которой Максим присвистнул.
— А губа у тебя не треснет? — спросил он.
— А ты что хочешь, чтобы я своего ребенка вернула? — заявила Ольга.
Максим вдруг начал хохотать — громко, зло, и смех этот, казалось, разрывал салон автомобиля.
— Ты это сейчас серьёзно? — спросил он, отсмеявшись. — Ты думаешь, кто-то отдаст тебе ребёнка? Если я обнародую эту информацию, молись, чтобы тебя не посадили. Оставление младенца в опасности. Ты выкинула его, считай, на смерть.
— Не на смерть, — горячилась Ольга. — Я в роддом подкинула, это разные вещи!
— И всё равно придётся отвечать, — издевательским, протяжным голосом произнёс Максим. — Придётся. Но я дам тебе денег. Возможно, не столько, сколько ты просишь. Ну да, я же понимаю, что на самом деле никакой ребёнок тебе не нужен, ты только из-за денег затеяла всю эту историю. Позвонишь мне завтра и договоримся о встрече. У тебя телефон-то хоть есть?
— Нет телефона, — сердито буркнула Оля. — Но я найду, откуда позвонить, не дрейфь. Смотри не пытайся меня обмануть!
Максим выпроводил её из машины, и когда дверца, наконец, захлопнулась, а Оля, шатаясь, отошла в сторону, он рванул в сторону администрации.
По всем его подсчётам, Тамара сейчас должна находиться на работе. Он ехал, не сбавляя скорости, не обращая внимания на знаки, на другие машины, и когда, наконец, подъехал к зданию администрации, припарковался на служебной стоянке. Поставил машину на самое удобное место, достал мобильный телефон и набрал номер жены.
Тамара ответила не сразу, и когда ответила, голос её был отстранённым, как всегда в последнее время, когда она разговаривала с ним.
— Что тебе нужно, Максим? — спросила она, и в этом «что», в этом коротком, рубленом слове, было столько пренебрежения, что Максим, который раньше, наверное, стал оправдываться, просить, сейчас только усмехнулся про себя.
— Выходи, Тома. Это не телефонный разговор. Я жду тебя на стоянке, в машине. Выходи. Или ты хочешь, чтобы все узнали, что Миша не твой сын?
В трубке тишина. Такая глубокая, что Максим, который не видел жену, как наяву представил, как она побледнела, как у неё перехватило дыхание. Мужчина почувствовал под рёбрами, разливается горячая волна удовлетворения, смешанная с торжеством.
— Я жду тебя в автомобиле возле администрации, — повторил он жёстко, не оставляя ей возможности для отказа. — Выходи.
И нажал отбой.
Тамара шла к машине, и каждый шаг давался ей с трудом. Она убеждала себя, что Максим ляпнул это случайно, что он, наверное, не то имел в виду. Что он не может знать, он просто хочет напугать её, чтобы...
Но когда она открыла дверцу и села на пассажирское сиденье, когда она посмотрела на мужа, который сидел рядом, откинувшись на спинку, поигрывая зажигалкой, и чувствовал себя хозяином положения, она поняла — он знает всё! Он знает.
— Ну что, Тома, — начал Максим, и голос его был вальяжным, уверенным, таким, каким он был в те времена, когда он был директором завода, когда он был хозяином положения, когда он был тем, кого Тамара любила, боялась, ненавидела. — Думаешь, я буду тебя о чём-то спрашивать? Нет, не буду, потому что я уже знаю, что ты подменила детей в роддоме.
Тамара молчала. Максим, видя, как она побледнела, как у неё задрожали руки, как она открывает и закрывает рот, будто ей не хватает воздуха, продолжал. Каждое его слово, как нож, вонзалось в неё, в её сердце, в её память:
— Это я хочу тебе кое-что рассказать. Я уверен, ты будешь просто нереально удивлена. Несколько лет назад я встречался с девчонкой с завода, не буду скрывать. Ты знала, что я всегда имел кого-то на стороне, знала и прощала. Но речь не об этом. Так вот, я встречался с девчонкой с завода. Знаешь, такая простушечка из деревни, ну уж очень красивая была в то время. Я поиграл с ней, она мне надоела. Но эта девчонка заявила, что беременная. Я велел сделать аборт и забыл о ней думать. А она не выполнила моё требование. И надо же такому случиться — она родила в тот же самый вечер, когда тебя привезли в роддом. Вечер или, точнее сказать, ночь. Но ребёнок оказался ей не нужным. Она взяла его, положила в коробку и отнесла к роддому, к тому роддому, где рожала ты, Тома.
Максим говорил всё это, не отрывая глаз от лица жены. Он уже видел, какой эффект производят его слова. Эффект разорвавшейся бомбы. Тамара не знала, куда деть трясущиеся руки. Её колотило уже всю.
— Я думаю, дальше ты знаешь, да? — издевательски продолжил Максим. — Ты зачем-то решила скрыть, что родила мёртвого младенца. Нашего с тобой сына, Тома! Ты отдала похоронить его в неизвестной могиле. Я поверить не могу. Я бы и не поверил, если бы не убедился, что это правда. Я уже точно всё знаю, ты даже не пытайся отрицать. Для тебя новость: все эти годы ты растила чужого тебе, но родного мне ребёнка. Это мой сын, Тома. Миша — мой сын. Вот такая вот у меня для тебя новость.
На женщину было невозможно смотреть. Она сидела, словно громом поражённая, и молчала. Она могла бы попытаться отрицать, оправдываться, но зачем? Всё как-то сразу стало на свои места. Миша очень сильно похож на Максима. Тамара всегда это замечала и думала, что это ирония судьбы. А вот она оказывается, какая ирония. Гулящий кобель, её муж, сделал ребёнка на стороне. И надо же такому случиться, что именно этот ребёнок оказался в картонной коробке в ту ночь, когда она рожала.