В цеху завода «Прогресс» стоял оглушительный, привычный уху грохот — шумно работали станки. Воздух был пропахший машинным маслом, металлической стружкой и потом, а под высокими, закопченными потолками гудели люминесцентные лампы, отбрасывающие резкие тени.
Возле одного такого станка, подавая в него заготовки, работала молоденькая девушка, которой на вид было лет двадцать, не больше. Она была красивой в той хрупкой, почти неземной манере, что сразу бросалась в глаза даже здесь, в заводском цеху: большие карие глаза выразительно смотрели на мир из-под темных, чуть вздрагивающих ресниц, а густые темно-каштановые волосы были аккуратно и строго заправлены под рабочую косынку. Лицо ее с острым, четко очерченным подбородком и высокими скулами было неестественно бледным, что придавало ее красоте какой-то мистический, болезненный и оттого особенно запоминающийся вид.
Но, несмотря на всю худобу и хрупкость, девушка в последнее время казалась слегка бесформенной, раздавшейся в бедрах, а в районе талии ее темно-синий, выцветший от многочисленных стирок рабочий комбинезон был туго натянут, будто с усилием застегнут на последнюю пуговицу.
Она работала на автомате, руки сами знали движения, а мысли витали где-то далеко, и от этого ее печальное, отрешенное лицо казалось еще более беззащитным. А ведь со станками шутки плохи. Того и гляди, пальцы оттяпает, если зазеваться. Это ей внушали с первого дня работы на заводе, но сейчас руки работали сами, а душа была далеко.
Внезапно грохочущий ритм для нее нарушился — кто-то резко щелкнул кнопкой на ее станке, и тот, с недовольным шипением, замер. Девушка вздрогнула, замерев от неожиданности, и растерянно подняла глаза, уставившись на того, кто прервал ее работу.
Перед ней стояла Людмила Степановна — мастер участка, а по сути, главный человек в цеху, которую за спиной все называли просто Степановна. Женщине было лет сорок пять, может, чуть больше, и работа на заводе наложила на ее лицо неизгладимый отпечаток: тонкие, почти бесцветные губы всегда были плотно сжаты, а над глубоко посаженными глазами висели вечно нахмуренные брови. Степановна была нелюдима, держалась особняком и ни с кем с завода дружбы не водила, за что ее побаивались, но и уважали — справедлива была, хоть и сурова.
— Иди, Ряхова, тебя в отделе кадров ждут, — отчеканила Людмила Степановна, не глядя девушке в глаза, а разглядывая станок.
— А что случилось? — голос Оли прозвучал слабо, едва перекрывая гул цеха, и она растерянно захлопала длинными ресницами, не понимая, зачем она понадобилась в отделе кадров. Там она была всего один раз, год назад, при трудоустройстве. Зарплату обычно выдавали на кассе, да и не время было.
— Я то откуда знаю, — еще более сухо ответила Степановна, махнув рукой в сторону выхода. — Иди, там тебе все объяснят.
И, уже сделав шаг, чтобы отойти, женщина не выдержала, обернулась, наклонилась к самому уху девушки, и шепнула:
— Уволить тебя, вроде, собираются. За что, уж не знаю.
Девушка, и так бледная, будто вся кровь отлила от лица, побледнела еще сильнее, став похожей на призрака.
— За что? — выдохнула она. — Что я такого сделала?
— А вот уж тебе лучше знать, что ты сделала, — осуждающе качнула головой Степановна.
Она-то догадывалась, почему Олю Ряхову решили уволить. Приказ шел сверху, от самого директора завода «Прогресс», тридцатипятилетнего Максима Сергеевича Севастьянова. Формулировка в служебной записке была какая-то странная, обтекаемая — якобы «Ряхова О.Н. систематически не выполняет нормы выработки, нарушает трудовую дисциплину» и так далее.
Хотя Людмила Степановна, как мастер, прекрасно знала, что Оля — работник очень ответственный, на больничные не бегала, за станком не болтала. А еще она знала то, о чем в цеху не догадывался никто. Что у Ряховой с директором завода «шуры-муры».
Узнала совершенно случайно, несколько месяцев назад. Увидела, как после смены эта самая молоденькая девчушка, оглядываясь по сторонам, шмыгнула в роскошный черный автомобиль, притормозивший в отдалении от проходной. Тогда Степановна только осуждающе сдвинула свои густые брови и промолчала. Она вообще была человеком молчаливым и сплетни разносить не любила.
И что же теперь эта самая Ряхова, как дурочка, моргает невинными глазами и делает вид, что не понимает, за что ее гонят? Видать, надоела директору, или другая какая кошка между ними пробежала, раз он ее уволить решил.
Оля Ряхова опустила голову, безвольно свесила вдруг онемевшие руки и, понурая, поплелась по центральному проходу цеха, не замечая, как за станками переглядываются.
Людмила Степановна смотрела ей вслед своим суровым, неподвижным взглядом, невольно отмечая про себя, что девушка за последние месяцы заметно располнела, округлилась. Будто и впрямь «на сносях», как совсем недавно, смеясь, подкалывали ее в женской раздевалке. Тогда Оля лишь густо покраснела и ответила сбивчиво, что, мол, откуда ей беременной-то быть, она же одинокая, у нее даже парня нет. Ну, поправилась чуток, на макаронах с общежития.
«Поправилась, хм, — беззвучно хмыкнула про себя Людмила Степановна, глядя, как худая, но странно тяжелая фигурка Ряховой скрывается за дверью цеха. — Как-то странно поправилась...»
Девушка вышла в длинный, слабо освещенный заводской коридор. Она шла медленно, почти брела. Вспомнила, как год назад, такая же робкая и полная наивных надежд, пришла сюда, на завод «Прогресс», устраиваться на работу. Как была счастлива, когда ее, деревенскую девчонку с дипломом сельскохозяйственного техникума, приняли, дали работу и даже комнату в заводском общежитии.
Оля Ряхова тогда искренне верила, что теперь у нее точно все должно наладиться, сложиться в правильную жизнь. Есть крыша над головой, есть стабильная, пусть и не шибко большая, зарплата. Она мечтала, как встретит здесь, на заводе, хорошего парня. А почему бы и нет? Тут молодежи хватало. Как выйдет замуж, родит ребеночка, а может, и не одного. Ей так хотелось обычного женского счастья, теплого дома и семьи.
А потом она впервые увидела его — директора завода «Прогресс» Максима Сергеевича Севастьянова...
Ему было всего тридцать пять, и на заводе часто говорили: — «наш-то директор совсем молодой». Но для двадцатилетней Оли он казался не просто взрослым, а солидным, важным мужчиной, в присутствии которого она терялась, робела и опускала глаза.
* * *
В тот день Максим Сергеевич охваченный внезапным порывом «демократичности» и контроля, решил лично обойти все заводские цеха. Нападала на него иногда такая блажь. Ему казалось, что он своим острым, цепким взглядом сразу увидит все недочеты, вдохнет в рабочих дух дисциплины одним своим видом. Зашел он и в цех №4, где как раз трудилась новенькая — Оля Ряхова.
Она помнила себя в тот момент — вытянулась, будто по струнке, старалась работать четче, быстрее, казаться образцово-показательным, ответственным работником, который выполняет и перевыполняет норму. Впрочем, норму она и так стабильно выполняла, схватывая все на лету, несмотря на молодость и неопытность. Она старалась не отвлекаться и делала вид, что не замечает, как директор в сопровождении мастера Людмилы Степановны неспешно, с видом хозяина, прохаживается по цеху, изредка одобрительно кивая или, наоборот, хмуря брови. Но краем глаза, конечно, его разглядывала: солидный мужчина в отлично сидящем темно-сером костюме и строгом галстуке, с густыми, уложенными в аккуратную стрижку волосами. Оле с такими людьми общаться не приходилось никогда, и от одного их вида ее бросало в нервную дрожь. Куда уж ей, деревенской? Она-то ведь из глухой деревушки под районным центром, а из образования техникум, после которого сразу кинулась искать работу, лишь бы вырваться, начать самостоятельную жизнь.
Оля Ряхова и предположить не могла, что Максим Сергеевич не просто обратил на нее внимание, а прямо-таки уцепился за нее взглядом. И увидел он ее совсем не такой, как ей хотелось, — не как старательную работницу, а как неожиданную, сочную ягодку в сером, пропахшем мазутом заводском царстве. В его глазах она предстала воплощением чего-то свежего, юного. Ее большие карие глаза и темные, скрытые под косынкой волосы создавали разительный, волнующий контраст с фарфоровой, неестественно бледной кожей. Такая уж у нее была кожа — белая, полупрозрачная, никакой загар к ней не приставал, только веснушки летом проступали легкой россыпью на носу. И когда Оля, почувствовав на себе пристальный взгляд, стрельнула этими своими испуганно-любопытными глазами в сторону директора, он это заметил. Оценил смазливое личико и задержался в цеху. Прошелся по нему лишний раз, чтобы разглядеть девчонку со всех сторон, так сказать. Фигурка у нее, под бесформенным комбинезоном, угадывалась стройная.
Максим Сергеевич не считал себя бабником. Он был циничным ценителем женской красоты, считая, что на столь ответственной и нервной должности, как у него, просто невозможно оставаться образцовым семьянином. Тем более с такой женой, как его Тамара!
Тамара была всего на год младше Максима, ей недавно стукнуло тридцать четыре, а детей у супружеской пары не было. И если до тридцати Тому это как-то не особо беспокоило, то после — ее будто подменили. Она словно с цепи сорвалась, решив во что бы то ни стало родить наследника. Может, чувствовала охлаждение со стороны мужа, замечала его отстраненность и дико боялась его потерять. Максим с Тамарой разводиться не собирался, ведь именно благодаря связям и деньгам ее отца он и стал таким молодым директором «Прогресса».
Тем не менее, Тамара умудрилась и так довольно непростую совместную жизнь превратить в бесконечную, изматывающую гонку за мнимым наследником. Все разговоры сводились к ее циклам, диетам, температурам и к тому, что должен есть, пить и как себя вести Максим, чтобы «наверняка» получился ребенок. От этого дома ему было тошно, невыносимо. Ему нужна была простая, легкая разрядка. Ничего серьезного. Так, мимолетный отдых для тела и самолюбия. С кем можно легко закрутить и так же легко, без слез и скандалов, расстаться.
Поэтому директор завода «Прогресс» выбирал для своей «разрядки» девушек молодых, красивых, непритязательных. Таких, как вот эта, бледнолицая красавица с грустными глазами, стоящая возле фрезерного станка.
— Новенькая? — кивнул он в сторону Оли, обращая свой вопрос к неотлучно следующей за ним Людмиле Степановне.
— Да, Максим Сергеевич, недавно работает, — поспешила ответить мастер, — но вроде старательная, норму выполняет, нареканий пока не было.
Максим Сергеевич Севастьянов еще раз, не спеша, прошелся взглядом по фигурке девушки, кивнул и ушел из цеха.
А Оля, выдохнув, к концу смены уже и думать о нем забыла. Ее мысли больше занимал двадцатипятилетний весельчак Сашка из соседнего цеха, который за обедом в столовой подмигнул ей и передал через стол солонку. Вот о нем и о дискотеке в клубе «Металлург» в субботу, она и думала, когда, переодевшись, вышла после смены на улицу.
Было начало лета, начало июня, погода стояла прекрасная — теплая, но без изнуряющей жары. Оля прошла мимо массивной, покрашенной в синюю краску двери заводской проходной, мимо задумчиво глядящего в пространство вахтера, вышла за ворота и, довольная, что смена окончена, направилась в сторону своего общежития. Она шагала бодро, предвкушая свободный вечер, думая, идти ли ей сегодня на дискотеку с девчонками из соседней комнаты или купить себе «Дюшеса» и книжку в комнате почитать. Она отошла от завода на пару кварталов, свернула на более тихую улочку, и тут рядом с ней, почти бесшумно, притормозил черный автомобиль. Марку она не знала, но понимала, что машина дорогая. Переднее пассажирское стекло плавно опустилось, и Оля увидела за рулем директора. Он не сказал ни слова, только коротко кивнул на сиденье рядом с собой, явным жестом приглашая ее сесть.
Оля заробела, внутренне съежилась.
«Вот блин, — мелькнула у нее паническая мысль, — это же директор! Наверное, ему не понравилось, как я работала, сейчас будет отчитывать...»
В тот момент ее наивность и страх перед начальством были настолько велики, что она даже не сообразила простой вещи: директор завода не станет отчитывать рядовую работницу, усадив ее в свой личный автомобиль. Для этого есть кабинет, есть мастера. Но Оля потерялась от неожиданности. Она молча открыла тяжелую дверь и уселась на кожаном сиденье. Максим Сергеевич, потянувшись через нее, резко захлопнул дверь.
— Ты новенькая у нас на заводе, — сказал он, плавно трогаясь с места и бросая на нее быстрый, оценивающий взгляд.
Оля растерянно смотрела в боковое окно, не понимая, куда он ее везет. Он свернул с дороги к общежитию и поехал в совсем другом направлении, к окраине города.
— Да, новенькая, — взволнованно выдохнула она, чувствуя, как язык прилипает к нёбу. — Я... я уже месяц работаю. Я норму выполняю, вы не подумайте чего...
— Да я и не думаю про твою норму, — усмехнулся мужчина, и в его голосе зазвучали мягкие нотки. — Тебя как зовут-то, красавица?
— Ряхова я, — выпалила девушка, сжимая на коленях потрепанную сумочку. — Ольга Ряхова.
Она сидела неестественно прямо, будто боялась облокотиться на роскошную кожу сиденья, боялась оставить на ней след от своей дешевой кофточки.
— Ты деревенская, что ли? — снова усмехнулся Максим Сергеевич.
— Нет, я из общежития... то есть да, я из деревни, — окончательно запуталась Оля, чувствуя, как жаркими волнами кровь приливает к лицу. — Жила раньше в деревне, а теперь.. тут...
Ее язык от волнения заплетался, она несла какую-то околесицу, все еще не понимая, что происходит. Хотя смутное, тревожное понимание начало шевелиться где-то в глубине сознания. Особенно когда директор вырулил на дорогу ведущую за город, и, свернув в лесополосу, аккуратно припарковался под раскидистыми старыми березами. И тут же, выключив двигатель, положил свою теплую руку ей на колено, поверх тонкой ткани юбки.
Оля замерла, ни жива ни мертва. Конечно, нужно было сразу скинуть эту руку, выпрыгнуть из машины, убежать... но она так робела перед этим взрослым, уверенным в себе мужчиной, перед его положением, перед самой ситуацией. Она сидела, не шелохнувшись, а он тем временем слегка, будто задумчиво, потрепал ее за коленку.
— Что-то ты очень напряженная, Олечка, — сказал он почти ласково. — Расслабься. Давай просто поболтаем.
Открыв бардачок, мужчина достал оттуда две яркие жестяные банки со сладкими, шипящими коктейлями.
— На, выпей.
— Что это? — уставилась Оля на банку, как на ядовитую змею. — Я не пью...
— Да никто тебя пить и не заставляет. Это так, баловство, слабоалкогольное. Пей, а то сидишь, будто кол проглотила, — он сам потянул за колечко на банке, открыл ее с легким шипением и сунул ей в руку, рассмеявшись над ее неловкостью. — Совсем неотёсанная какая-то...
Оля, не смея ослушаться, сделала маленький глоток, потом еще один. Сладкая, газированная жидкость разлилась по телу теплом, слегка закружилась голова. И вместе с легкой расслабленностью в ней проявилась и решимость: «Если он сейчас полезет, я дам отпор, обязательно дам отпор! Мало ли, что он директор...»
И Максим Сергеевич, будто почувствовав это, неожиданно убрал руку с ее колена и завел непринужденную беседу ни о чем: о том, какое прекрасное лето, как хорошо и тихо сейчас в лесу, как поют птицы. Он говорил спокойно, умно, интересно. И Оля, постепенно размороженная коктейлем и его странным вниманием, стала включаться в разговор, робко улыбаться.
В тот раз ничего больше не произошло. Он довез ее почти до самого общежития, высадив, правда, за квартал, в безлюдном переулке.
А через несколько дней, когда его иномарка вновь бесшумно притормозила рядом с ней на улице, Оля села в нее уже почти без страха. Она еще не до конца понимала, чего хочет от нее этот взрослый, женатый мужчина, а если и догадывалась, то гнала эти мысли прочь. Зато, как льстило его внимание, как приятно и необычно было сидеть рядом, болтать почти на равных, чувствовать на себе его заинтересованный взгляд! Она была так одинока в этом большом городе...
И то, о чем она смутно догадывалась, все-таки случилось. На третьей их встрече, все в той же лесополосе, Максим вдруг резко потянулся к ней, нащупал у боковины ее сиденья неприметный рычажок, и спинка плавно опустилась назад.
— Максим Сергеевич... — испуганно прошептала Оля.
— Ну что «Максим Сергеевич»? — он наклонился к ней, и его дыхание, пахнущее мятной жвачкой и коктейлем, коснулось ее лица.
— А я вам... нравлюсь? Вы это... вы меня... любите? — выпалила она самое сокровенное, глупое и наивное, что могла выпалить деревенская девушка в такой момент.
— Люблю? — с коротким, почти грубым смешком выдохнул он. — Какая любовь, Олечка? Ты безнадежно отстала от жизни. Надо быть современней. И, кстати, — добавил он, уже прижимаясь к ней всем телом, — когда мы с тобой наедине, можешь обращаться на «ты». Договорились?
Сиденье окончательно опустилось. Он навис над ней, и его губы, твердые и требовательные, грубо впились в ее дрожащие губы. Сопротивляться она не стала. Не было в ней ни сил, ни умения, зато была боязнь ослушаться.
Так все и случилось....
Оля Ряхова, скромная оператор станков завода «Прогресс», в тот летний вечер стала любовницей директора, Максима Сергеевича Севастьянова.