Дарья Десса. Авторские рассказы
Роды. Часть 2/2
Я вспомнила профессора, который вел у нас занятия по неотложной помощи в акушерстве. Он был старым, седым, с тяжелыми, узловатыми руками, которые помнили сотни, если не тысячи родов, и подробно, с мелом в руках, рисовал на доске схему этого поворота, объясняя, как ввести руку, как нащупать ножки, как перехватить плод и развернуть его.
– Делали это единицы, – говорил он, стирая мел с пальцев. – Осложнений может быть множество: разрыв матки, отслойка плаценты, гипоксия плода, смерть. Но иногда это единственный шанс, и если вы не решитесь, потеряете обоих. Потому прежде чем решиться на это, тщательно взвесьте все «за» и «против». Хотя чаще всего случается так, что времени на это просто нет.
Я посмотрела на Сергея. Он стоял рядом с раскрытой укладкой, в руках у него были ампулы с препаратами, он ждал моей команды.
– Элли, что делаем? – спросил немного нервно.
– Препараты вводи, быстро, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – И реанимационный комплект для новорожденного приготовь, отсос, кислород, всё.
– Ты уверена? – спросил он, уже открывая первую ампулу и набирая шприц.
– Делай, что говорю.
Он вколол препараты, женщина застонала, но потуги стали слабее, мышцы расслабились, и я ввела руку. Это было самое страшное, что на тот момент делала в своей жизни. В будущем, когда я стану дипломированным хирургом и заведующей отделением неотложной помощи, увижу еще столько такого, о чём, пока работала на «Скорой помощи», даже предполагать не могла. Но жизнь, как известно, любит вносить всевозможные коррективы в наши планы.
Моя кисть погрузилась в родовые пути, мышцы матки сокращались, сжимая пальцы, я чувствовала, как они смыкаются вокруг запястья, пытаясь вытолкнуть чужеродное тело. Дышала глубоко, стараясь не паниковать, и медленно продвигалась дальше, пока не нащупала маленькое тельце. Чувствовала пальцами ножки, такие крошечные, что казалось, они сломаются от одного неосторожного движения, ручки, спинку, и мне нужно было найти головку и повернуть ее, аккуратно, без рывка, чтобы не порвать матку и не погубить ребенка.
Роженица кричала. Дети за дверью, кажется, плакали, кто-то из них колотил в дверь спальни, я слышала глухие удары и детский голос, который звал маму. Но ничего этого почти не замечала, все звуки слились в один сплошной гул, слышала только собственное сердце и голос профессора из памяти, который повторял: поворачивай по оси, не спеши, не дергай, чувствуй, где головка, где плечики, не спеши.
Нашла головку ребёнка. Она была сбоку, как и определила при осмотре, и мне нужно было развернуть ее вниз, в таз, а ножки подтянуть наверх. Я взяла её в ладонь, насколько это было возможно, и начала очень медленно поворачивать. Каждое движение отдавалось болью в моей собственной руке, мышцы сжимались все сильнее, я чувствовала, как напряжены стенки, и понимала, что еще немного – и могут не выдержать.
– Дыши, – сказала я женщине, хотя не знала, слышит ли она меня. – Глубоко, не напрягайся, я всё сделаю сама, ты только помогай, если можешь. И даже если не можешь, тоже помогай.
Она дышала хрипло, с присвистом, и я продолжала поворачивать, сантиметр за сантиметром, пока не почувствовала, что головка встала на место. Тело ребенка развернулось, подчиняясь моим рукам, и я выдохнула так глубоко, что на секунду закружилась голова и перед глазами поплыли белые пятна.
– Всё, – сказала я Сергею. – Поворот удался. Потуги возвращаются, сейчас начнется.
Препараты перестали действовать, женщина снова закричала, но это был уже другой крик – родовой, когда тело делает свое дело, и ты уже не можешь ему помешать, даже если хочешь. Она тужилась, я помогала, и через несколько минут у меня в руках оказался маленький синий мальчик, который не кричал, не дышал, просто висел в моих ладонях, синий, как спелая слива, и я поняла, что пуповина обвивает его шею. Я развернула ее, и оказалось, что не один раз, а два – тугие, плотные петли, которые душили его, пока он пытался выйти.
Мои пальцы сами, без команды из мозга, начали действовать. Я сняла петли, пережала пуповину зажимами, перерезала, передала мальчика Сергею, который уже ждал с отсосом и кислородной маской. Я смотрела, как он извлекает слизь из дыхательных путей, как растирает маленькую грудку, и молилась – вдруг поймала себя на том, что шепчу что-то бессвязное, прося только об одном: чтобы этот маленький, синий, такой хрупкий комочек задышал.
Он закричал. Тонко, возмущенно, требовательно, как будто говорил: как вы посмели меня сюда вытаскивать, я там был в порядке, оставьте меня в покое. Это был самый прекрасный звук, который слышала в своей жизни. Я положила мальчика матери на грудь, не спрашивая разрешения, и она взяла его, прижала к себе и заплакала – тихо, беззвучно, только слезы текли по ее щекам, оставляя мокрые дорожки на серой, грязноватой коже.
– Сынок, – шептала она. – Сыночек мой.
Я выпрямилась, и в этот момент почувствовала, как у меня подкашиваются ноги. Спина затекла, колени дрожали, руки были в крови по локоть, хотела просто сесть на пол и не двигаться, но не успела, потому что увидела, как под женщиной расползается алая лужа.
Маточное кровотечение.
– Сергей, утеротоники! (лекарственное средство, которое усиливает сократительную активность матки. Такие препараты применяют в акушерстве для стимуляции родовой деятельности - прим. автора) – крикнула я, и он уже кинулся к укладке, выгребая ампулы.
Я сделала всё необходимое, пытаясь заставить матку сократиться сильнее, и когда кровь наконец остановилась – не сразу, не мгновенно, а постепенно, превратившись в скудные, допустимые выделения, – села на пол, прислонившись спиной к дивану, и некоторое время просто смотрела в потолок, разглядывая трещины на побеленном бетоне.
– Давай, грузим, – сказала Сергею, когда смогла говорить. – В роддом, живо.
Соседку из квартиры напротив коллега уговорил остаться с детьми. Он просто вышел в коридор, постучал в дверь, и когда женщина в халате выглянула, спросил, может ли она посидеть с детьми, пока отец вернется с работы. Она смотрела на нас круглыми глазами, на нашу перепачканную униформу, на носилки, которые мы разворачивали в прихожей, но кивала, быстро и часто, а потом прошла в квартиру, что-то говоря испуганным детям.
Мы спустили носилки по лестнице, это было тяжело, потому что лестничная клетка была узкой, перила шатались, и на каждом повороте приходилось перехватывать, чтобы не ударить женщину о стены. Она молчала, прижимая к себе ребенка.
В машине я всю дорогу держала капельницу и слушала сердцебиение малыша через стетоскоп. Оно было ровным и сильным, пульс у женщины тоже пришел в норму, давление поднялось до приемлемых цифр, и я позволила себе расслабиться, насколько это вообще возможно в машине «Скорой помощи», которая летит по ночному городу с воем сирены.
В неонатальном отделении клиники Земского их встретили: дежурная бригада ждала нас у приемного покоя. Я передала женщину, пересказала доктору Барченковой все, что сделала, назвала препараты, которые вводила, дозировки, время. Заполнила бумаги, расписалась в журнале и вышла на улицу.
Сергей ждал в машине, он завел двигатель, когда я села, и спросил:
– Ты как?
– Нормально, – сказала я.
Меня начало трясти через пять минут, уже на подъезде к базе. Мелкая противная дрожь, сначала в руках, потом в плечах, потом во всем теле, такая сильная, что зубы начали выбивать дробь, и я не могла это остановить. Это всегда накатывает потом, когда адреналин спадает, и мозг начинает перебирать варианты, прокручивать заново каждое движение и решение и спрашивать: а если бы я ошиблась? Если бы поворот не удался? А если бы матка разорвалась? А если бы мы не остановили кровотечение?
Сергей молчал, не говорил ничего утешительного, не хлопал меня по плечу, не говорил, что я молодец. Он просто ехал и ждал, когда это пройдет, потому что он знал, что так и случится. Я смотрела в окно на утренний город. Небо на востоке начинало светлеть, фонари гасли один за другим, по улицам уже ехали первые машины, спешащие на работу. Питер просыпался, и никто из этих людей не знал, что несколько часов назад, в грязной квартире я держала в руках чужую жизнь, рискуя всем, потому что кто-то запретил женщине принимать помощь от мужчины.
Интересно, молилась ли она, когда я разворачивала ее ребенка? Или в тот момент бога для нее не существовало, а были только боль, страх и мои руки, которые делали то, что должны были, независимо от того, во что она верит?
Планшет пискнул новым сообщением. Диспетчер прислала адрес, ДТП, двое пострадавших, один в тяжелом состоянии. Сергей развернул машину, не спрашивая, готова ли я, и мы поехали. Дрожь прошла сама собой, когда увидела адрес и поняла, что нужно собираться, настраиваться, включать голову.
Я Эллина Печерская, врач скорой помощи, и моя смена еще не закончилась.