Дарья Десса. Авторские рассказы
Шахиня
Лёха Савостин родом из Астрахани. Город хоть и южный, вокруг степь раскинулась, но на воду богатый – Волга с сотнями проток, рыба, арбузы и помидоры, древний кремль, который помнит, как на эту землю перед первым Азовским походом ступил Пётр Первый и, увидев Успенский собор, заявил: «Во всём государстве нет такого лепотного храма».
Призвали Лёху в армию, едва ему стукнуло восемнадцать. Мать сплеснула руками, бабушка кинулась пить сердечные капли. Родной отец хмыкнул нетрезво: мол, каждый мужик должен отдать долг Родине… Ну а почему для него должны были сделать исключение? Савостин – обычный парень из провинциального города, ничем не отличавшийся от сотен тысяч таких же.
После года службы, когда их роте предложили поехать служить в Афганистан, они собрались в курилке – человек пять таких же «черпаков», как Лёха. Спрашивали друг у друга: «Поедешь?» И в глазах у всех горело что-то, чему Савостин тогда не умел подобрать название. Казалось, что они нужны там, это их долг, нельзя отвернуться. Патриотический порыв – это определение он найдет много лет спустя, когда поймет, что с ними тогда происходило. Тогда же это чувствовалось иначе: как правильность. Согласились все. Никто не отказался.
Леха, поскольку окончил автодорожный техникум, был приписан водителем к полевой кухне. Должность незавидная – не воюешь, не геройствуешь, не сидишь в засаде с автоматом в руках и «мухой» за спиной. Просто крутишь баранку с четырех утра до полудня, развозя по блокпостам в составе колонн сухпайки и прочую провизию. Машина старая, видавшая виды, но верная; фырчит на подъёмах, но не подводит. Маршрут не менялся неделями. Одна и та же грунтовка, одни и те же повороты, одни и те же лица на постах – небритые, усталые, принимающие ящики молча, почти не глядя на него. Сначала Леху это задевало. Потом он понял: парни не против него, просто усталость бывает такой глубокой, что на вежливость уже не остается сил.
Местность была такая, что смотреть особо не на что: камни, песок, редкий колючий кустарник, выцветшее небо. Афганистан умеет быть некрасивым. Не страшным, не величественным – просто бесконечно, равнодушно некрасивым. После нескольких недель такой езды начинаешь замечать любую мелочь – не от любопытства, а от тоски. Ящерица на обочине уже событие. Тень от редкого облака на желтом песке – почти развлечение. Леха иногда ловил себя на мысли, что разговаривает сам с собой, чтобы хоть как-то нарушить эту давящую тишину. Здесь не Союз, радио в кабине не включишь, «Маяк» не послушаешь. На постах люди молчат, в машине один, радиосвязь только для докладов. Тишина становится тяжелой, как свинец.
Кобру он заметил случайно. Притормозил у обочины по малой нужде – место как место, ничем не примечательное, просто там дорога делала небольшой изгиб и за кустами было чуть больше тени. Выбрался, внимательно глядя под ноги, чтобы не наступить на противопехотную мину или растяжку. Случалось те, кто слишком торопился, потом возвращались домой в инвалидной коляске.
Застегнулся, обернулся – кобра оказалась в метре от него, аккурат между Лёхой и его «Уралом». Небольшая, неподвижная. Ни капюшона, ни угрозы – просто взгляд, в котором не было ровным счетом ничего, что боец мог бы прочитать. Он тогда подумал: «А бывает ли у змеи взгляд? Или это просто такое положение головы, которое человеку кажется осмысленным?»
Он не испугался. Наверное, должен был, но нет. Может, потому что устал бояться за месяцы службы, и страх израсходовался на что-то другое, более очевидное. Может, потому что рептилия не двигалась и этим давала понять – не нападет. А может, потому что в 19 лет смерть кажется чем-то далеким и теоретическим, даже когда она рядом. В машине у него стоял термос с молоком – иногда на постах просили для чая, и он возил с запасом.
Леха медленно-медленно обошёл машину, нашел в кузове пустую консервную жестянку из-под тушенки, тщательно сполоснул ее остатками воды из фляги, налил немного молока и поставил на землю в паре шагов от кустов. Постоял. Потом сел в кабину и уехал.
На следующее утро снова остановился на том же месте. Жестянка стояла там, где он ее оставил. Молока в ней не было. Леха долго смотрел на пустую банку, пытаясь понять, не ветер ли опрокинул, не высохло ли на солнце. Но банка держалась ровно, и на дне оставалась едва заметная влажная кайма. Он налил снова.
Так прошла неделя. Потом другая. Леха не задумывался, зачем это делает – привычка складывалась сама, без решения и внутреннего спора, мол, ты, солдат, вообще соображаешь, чем тут занимаешься? Маршрут, коробки, посты, обратная дорога, изгиб у кустов, жестянка. Иногда Лёха видел ее – кобра сидела чуть поодаль и ждала, пока он отойдет, прежде чем двинуться к молоку. Иногда не видел, но жидкость все равно исчезала. Это стало ритуалом, которого Савостин ждал больше, чем чего-либо еще за весь день. Утром, еще затемно, заводя мотор, уже знал, что через час будет у тех кустов. И это согревало душу.
Месяца через три Леха заметил, что его подопечная выросла. Это было очевидно даже ему, человеку, никогда не державшему в руках книги о змеях. Стала длиннее, плотнее. Движения – если удавалось их застать – приобрели какую-то иную весомость. Она больше не выглядела хрупкой. В ней появилась медленная, спокойная сила, которая чувствовалась даже на расстоянии. Леха поймал себя на мысли, что гордится этим – будто ее рост был его заслугой.
Еще через месяц он перестал отходить далеко. Наливал молоко и просто стоял рядом. Она подползала, не торопясь, с достоинством, каким-то образом совершенно не похожим на осторожность. Пила. Леха стоял и курил. Странная компания для раннего утра в афганской пустыне, но тогда это казалось совершенно естественным. Боец даже перестал замирать, когда она касалась его сапог своим телом. Между ними установилось что-то, для чего у него нет точного слова. Не доверие – это слишком громко. Привычка? Приятие?
Он дал ей имя. Вслух никогда не произносил – было бы глупо, – но про себя называл ее Шахиня. Что-то в осанке располагало именно к такому слову. В ее неподвижности было величие, а в том, как неторопливо сворачивалась после того, как выпивала молоко, – что-то царственное.
В тот день все началось как обычно. Леха притормозил, вышел, взял жестянку, налил молоко. Поставил на землю и выпрямился. И в ту же секунду из кустов метнулось что-то стремительное и тяжелое – гораздо тяжелее, чем помнил.
Змея обвила его шею прежде, чем успел отреагировать. Просто – раз, и все. Кольца легли плотно, не душа, но и не давая двинуться. Капюшон раскрылся прямо перед лицом – широкий, неожиданно большой, с тем рисунком на обороте, который он раньше никогда не видел вблизи. И шипение – не громкое, но такое, что у Лехи по спине прошло что-то холодное и отчетливое, какое-то древнее, животное понимание опасности.
Он замер. В голове не было ни одной связной мысли. Потом появились – беспорядочно, перебивая друг друга. За что. Почему. Что сделал не так. Потом пришла обида – нелепая, почти детская, но совершенно настоящая. Он кормил ее. Каждое утро. Несколько месяцев. Никогда не делал резких движений, не пытался поймать или напугать. Это было несправедливо и почему-то задевало сильнее, чем страх. Леха смотрел на ее раздутый капюшон, и в голове вертелось одно и то же: «Я же тебе молоко носил».
При малейшей попытке шевельнуться капюшон раздувался еще шире. Она не кусала, но давала понять совершенно недвусмысленно: «Замри. Не двигайся. Не дыши громко – укушу». Савостин подчинился.
Прошло много времени. Леха не знает, сколько именно, – часы остались в кабине, а время без ориентиров течет странно, тягуче, как смола. Солнце поднялось выше, тень от кустов сдвинулась, переломилась, поползла в другую сторону. Ноги затекли. Шея затекла тоже, хотя давления почти не было – она держала, но не давила. Солдат думал о самых разных вещах. О том, как будет объяснять опоздание. О том, что пацаны на постах останутся без провианта. О том, что выглядит, должно быть, совершенно нелепо – солдат, которого держит в заложниках змея посреди каменистой пустыни. И в этой нелепости вдруг проступило что-то почти смешное, но он не смеялся – боялся, что движение груди спровоцирует ее.
Потом она ушла так же стремительно, как появилась, – кольца разжались, и она скользнула по одежде, потом в кусты, не оглянувшись. Леха остался стоять. Подождал немного – на случай, если это не конец, а пауза, проверка. Потом медленно размял шею, разогнул колени, слушая, как хрустят суставы. Поднял жестянку с земли. Молоко осталось нетронутым. Вылил его и поставил банку обратно в кузов.
Ехал и думал об объяснении. Что сказать ребятам на посту. Что-нибудь нейтральное: движок барахлил, пришлось смотреть. Или проще – просто приспичило по-крупному. На войне люди не любят правдивых историй, особенно с утра. Никто не хочет слышать про змей и задержки. Скажут ещё, что глюк словил. А раз так, то надо бы проверить на употребление местных «ништяков».
Пост он увидел издалека. Что-то было не так уже на подъезде – Леха понял это не сразу, а через несколько секунд, когда до сознания дошло, что именно выглядит иначе. Никого снаружи. Никакого движения. Шлагбаум поднят – не открыт кем-то, а просто задран вверх и застыл так, будто про него забыли. Ни дыма, ни голосов, ни привычного шума генератора.
Он остановил машину и вышел. Объяснять свое отсутствие было некому. Душманы пришли ночью или ранним утром – он так и не узнал точно когда. На посту не осталось никого. Положили всех. Леха ходил от одного «двухсотого» к другому и не мог сделать ничего полезного, только смотрел. Лица некоторых знал хорошо. С одним играл в карты три дня назад. Другой рассказывал про сына, которому исполнилось три года как раз на прошлой неделе, и показывал фотографию, где пацан сидит на трехколесном велосипеде. Леха тогда еще подумал: надо бы запомнить имя того парня. Запомнил. Но это ничего не изменило.
Он сел на землю у машины и долго не двигался. В голове гудело. Если бы не Шахиня – приехал бы вовремя и оказался теперь лежащим вместе с остальными.
Это не отпускало долго. Не мысль даже – скорее физическое ощущение, как что-то, что никак не усваивается и просто лежит внутри тяжелым куском, мешая дышать ровно. Леха возвращался к этому снова и снова, прокручивал утро в голове, перебирал секунды, прикидывал, мог ли ускориться, не останавливаться, проехать мимо кустов. И каждый раз упирался в одно и то же: нет, не мог. Привык в этом месте останавливаться.
Вскоре прибыла колонна бронетехники. Потом было много всего – доклады, вопросы, суета. Жизнь не останавливается ни на войне, ни после нее, это ее главное и самое жестокое свойство. Она просто идет дальше, перемалывая все, что попадается на пути.
Леха продолжал ездить по тому же маршруту еще несколько месяцев. Каждое утро притормаживал у того изгиба. Выходил. Наливал молоко в жестянку и ставил у кустов. Ждал. Она не приходила. Жестянка стояла нетронутой. Молоко высыхало к следующему утру – не от нее, просто от жары. Он наливал снова. Ждал снова. Шахиня не появилась ни разу.
Савостин не знает, что это было. Не представляет, умеют ли кобры что-то знать заранее, или это просто совпадение, которому он придает смысл задним числом, потому что человек устроен именно так – не выносит бессмысленного. Не может принять, что кто-то жив, а кто-то нет, и никакой причины в этом нет, только случай. Ему говорили разное. Один сказал: инстинкт, она почуяла опасность и отреагировала, ты просто оказался рядом, а змея защищала свое убежище, наверное, у нее там кладка с яйцами. Другой сказал: Бог тебя огородил. Третий ничего не сказал, только покачал головой и долго смотрел на него, будто видел что-то, о чем не хотел говорить вслух.
Он не знает. Помнит только, что каждое утро останавливался у тех кустов и наливал молоко. И что рептилия больше не пришла, а он всё равно потом ещё долго наливал молоко. До самого конца его службы. А когда настал дембель, и он уезжал, подошёл и крикнул громко:
– Шахиня! Спасибо!