Дарья Десса. Авторские рассказы
Роды. Часть 1
Диспетчер прислала сообщение на планшет: «Пятые роды. Стремительные. Счет на минуты. Московский проспект, 145». Я поднялась из-за стола и сразу пошла к выходу, потому что в таких случаях нельзя терять ни секунды. Сергей уже заводил машину, когда я выходила из дверей подстанции, сирены мы включили до того, как выехали со стоянки, чтобы сразу дать всем понять: мы страшно торопимся.
Московский проспект ночью пустой, это единственное, что работало в нашу пользу, потому что даже небольшой затор мог стоить жизни и ребенку, и матери. Я сидела сзади и проверяла акушерский набор: набор белья для новорожденного и роженицы, зажимы Кохера, зубчатый изогнутый и зубчатый прямой, а также для пуповины, игла атравматическая, пинцет и скальпель стерильные…
Сергей вел молча, сосредоточенно глядя на дорогу, он знал, что пятые роды проходят быстро, гораздо быстрее первых, и если мы не успеем довезти женщину до роддома, принимать ребенка придется на месте, в машине или в подъезде, и к этому нужно быть готовым. Я мысленно прокручивала алгоритм: осмотр, оценка раскрытия, решение о транспортировке или приеме на месте, подготовка всего необходимого. В такие моменты голова работает как компьютер, в котором открыто сразу два десятка окон, и каждое нужно держать в фокусе.
У подъезда нас ждала первая неприятность: лифт не действовал. Табличка «Временно не работает» висела на двери, судя по виду, уже несколько месяцев, и кнопка вызова не горела. Мы схватили укладки – я одну, Сергей две, потому что он сильнее и тащить на себе двадцать килограммов оборудования на пятый этаж ему было привычнее, – и побежали по лестнице.
Лестничная клетка пахла кошками и старыми окурками, на подоконниках стояли банки в роли пепельниц, кто-то из соседей дымил прямо в подъезде, не выходя на улицу. Я старалась не дышать глубоко, но воздуха все равно не хватало, когда мы поднимались всё выше и выше.
Я нажала на звонок и прислушалась. Изнутри слышались детские голоса, какая-то возня, шарканье ног, но никто не открывал. Позвонила еще раз, потом еще, нажала на кнопку и держала, чтобы звонок трещал непрерывно, и уже собиралась доставать планшет, чтобы просить диспетчера вызывать участкового, когда внутри наконец щелкнул замок и дверь приоткрылась на несколько сантиметров.
На пороге стояла женщина, согнутая пополам, одной рукой вцепившаяся в косяк, второй державшаяся за низ живота. Лицо у нее было белое, даже не белое, а серовато-бледное, лоб и верхняя губа блестели от пота, и она не могла выпрямиться – очередная схватка накрыла ее прямо в дверях, и тело свело судорогой. Мы стояли и ждали, потому что в такие моменты прикосновение только усиливает боль, и когда напряжение наконец отпустило, женщина выдохнула с таким хрипом, будто у нее внутри что-то разорвалось, и выдавила из себя:
– Я вызывала женскую бригаду.
Сергей глянул на меня, я ответила ему тем же взглядом. Такие просьбы мы слышим не впервые, но обычно они звучат уже после того, как мы вошли и начали работать, когда пациентка видит, что напарник у меня мужчина, и начинает возмущаться. Чтобы это говорили еще на пороге, до того, как мы вообще переступили – такое случалось редко.
– Давайте зайдем, посмотрим, что с вами.
Она отступила в коридор, пропуская меня, но Сергея заслонила собой, буквально загораживая проход, словно он собирался не роды принимать, а квартиру грабить. Ей было не до логики, ей было больно, и она действовала на инстинктах, а они подсказывали ей, что мужчина в ее доме в такой момент – это угроза. Сергей, впрочем, даже не остановился, он просто обошел ее сбоку, протиснувшись с укладками в узкий проход, и зашел следом, делая вид, что не замечает ее взгляда, полного ненависти и страха.
В квартире царил полный хаос. Не просто беспорядок – такое бывает в любой семье с маленькими детьми, особенно когда мать на последних сроках беременности и ей не до уборки, – а настоящее запустение, в котором чувствовалось, что здесь давно никто не наводил порядок. На кухне, куда я мельком заглянула по пути, возвышались горы немытой посуды, на плите стояла кастрюля с чем-то засохшим, из мойки торчали вилки и ножи. Одежда была разбросана по всему коридору, на полу валялись какие-то тряпки, детские колготки, носки, футболки, и все это было перемешано с игрушками, бумагами, пустыми пачками из-под сока.
В углу прихожей стояли несколько пар обуви, и среди них я заметила мужские ботинки, большие, грязные, значит, отец в семье был, но сейчас отсутствовал. По коридору носились дети, я насчитала четверых, все одеты не пойми как, чумазые, с испуганными глазами. Старший, мальчик лет семи, тащил за руку младшего, который ревел, и орал: «Мама, мама!», но женщина не обращала на них внимания, она шла вперед, держась за стены, и я видела, что каждое движение дается ей с трудом.
Она прошла в спальню и рухнула на диван, стоявший посередине комнаты. Это был огромный двуспальный диван, засаленный, с мятыми подушками, одеяла скомканы и свалены в кучу. Вдоль стен тянулись двухъярусные кровати, три штуки, и между ними на полу валялись подушки и одеяла, видимо, сброшенные детьми. В комнате стоял тяжелый, спертый воздух, пахло потом, немытым бельем и еще чем-то кислым, сладковатым, что бывает в домах, где давно не проветривали.
Женщина села, оперлась спиной на подушки, задышала часто и поверхностно, и когда очередная схватка отступила, выговорила, глядя на меня:
– Я рожаю, но роды принимать будете не вы. Мне запрещено.
– Что значит запрещено?
– Вызывайте другую бригаду, – она почти крикнула, но крик перешел в стон, потому что схватка накрыла ее снова, она схватилась за живот и начала раскачиваться вперед-назад, раскачиваться, как маятник, пытаясь перетерпеть боль. – Женскую, я не могу при мужчине. Не могу.
– Других бригад нет, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, хотя внутри у меня уже все кипело от злости и бессилия. – Все на вызовах, это ночь, машин мало. Давайте я осмотрю вас, и поедем в роддом.
– Вы не имеете права меня смотреть.
– Я врач «Скорой помощи», у меня есть право и обязанность вас осмотреть. Вы рожаете, и если мы сейчас не начнем действовать, вы потеряете ребенка.
– По нашей вере нельзя, чтобы мужчина принимал роды, – сказала она, и в голосе ее появилась твердость, которой не ожидала от женщины, которая минуту назад кричала от боли. – Только девушка. Нам запрещено.
– Какая вера?
– Мы… – и она назвала одну из сект, даже простое упоминание которой навязло у всех на зубах. Слишком часто и много лет подряд они приходили под домам и спрашивали, что вы знаете о Боге.
Сергей остановился в дверях, не двигаясь, не вмешиваясь, прислонившись плечом к косяку, и я знала, что он предоставляет мне разбираться самой, потому что в таких ситуациях главное – чтобы пациентка видела перед собой женщину, а мужчина должен оставаться в тени, чтобы не провоцировать ее. Роженица смотрела на меня, лицо у нее было серое, под глазами залегли темные круги, губы обветренные и потрескавшиеся, но в глазах горела твердая, фанатичная уверенность, которая не оставляла места для компромиссов. Она была готова рисковать своей жизнью и жизнью ребенка ради того, что ей внушили.
Я сделала глубокий вдох. Мне приходилось сталкиваться с отказом от медицинской помощи, но обычно это были пожилые люди, которые боялись больниц, или алкаши, которые не хотели, чтобы их трогали, потому что опасались полиции. Чтобы женщина в родах, с пятым ребенком, отказывалась от помощи на пороге жизни и смерти – это было для меня новым, и я не знала, какие слова подобрать, чтобы до нее дошло.
– У вас два варианта, – сказала я, и голос мой прозвучал жестче, чем планировала. – Первый: вы забываете про свою веру, я вас осматриваю, и мы едем в роддом. Второй: вызываю полицию, и рождаете вы здесь, но в наручниках. Я несу ответственность за вас и ребенка, и если вы умрете у меня на глазах, потому что отказались от помощи, в тюрьму пойду сама. Я туда не собираюсь, так что выбирайте.
Она смотрела на меня с ненавистью, с такой сильной, почти физически ощутимой, что мне стало не по себе. Она открыла рот, чтобы ответить, и я видела, что собирается сказать что-то резкое, какое-то очередное «нет», которое должно было поставить точку в этом споре, но в этот момент началась потуга – ее тело выгнуло дугой, из горла вырвался низкий, страшный крик, в котором уже не было слов, только животный звук, и я бросилась к дивану, на ходу крикнув Сергею, чтобы подавал укладку и готовил все для экстренного приема.
Я откинула одеяло, которым она была накрыта, и провела рукой. То, что нащупала, заставило мое сердце уйти в пятки. Ребенок лежал поперек, я чувствовала плечико, и головка не опустилась в таз, она находилась сбоку, там, где ей быть не положено. Поперечное положение при пятых родах, когда схватки уже перешли в потуги и шейка матки раскрыта полностью – это ситуация, в которой счет идет не на минуты, а на секунды, и вариантов, по сути, не остается. В роддом мы не успевали, хотя нас ждала машина с включенным двигателем у самого подъезда. Ребенок должен был родиться здесь, сейчас, и мог сделать это только одним способом.
У меня внутри все сжалось от страха. Я знала, что сейчас нужно делать, и что это почти невозможно в таких условиях. Акушерский поворот – маневр, который даже в операционной, под наркозом, с УЗИ-контролем и с бригадой анестезиологов на подхвате, пугает опытных акушеров-гинекологов. На грязном диване, в квартире, где бегают четверо испуганных детей, без мониторов, без инструментов, без возможности сделать экстренное кесарево сечение, если что-то пойдет не так, у меня были только мои руки, страх и воспоминания о курсах повышения квалификации, которые я прошла два года назад.