Дарья Десса. Авторские рассказы
Водка особого назначения. Часть 2/2
Мальчик назвался Серёжей, фамилию произнёс твёрдо, как присягу, адрес сообщил без запинки. Остальные пацаны последовали его примеру. Горелов записал всё в блокнот, после чего задал главный вопрос:
– Так, молодые люди, я хочу, чтобы вы мне честно ответили на один вопрос. По чьей наводке вы действовали? – Заметив, что мальчишки не поняли, переформулировал. – Кто вас послал воровать?
– Никто, – ответил Серёжа.
– Как это никто? Кто сказал вам лазить в магазин? Отец? Мать? Сосед? Давайте так, пацаны. Вы все здесь несовершеннолетние. Уголовная ответственность наступает с восемнадцати лет. В некоторых случаях, если особо тяжкое преступление, то с четырнадцати. Но вы ничего такого особенного не содеяли. Правда, штраф заплатить придется. И всех вас поставлю на учет в детской комнате милиции. Ну это в том случае, если вы мне чистосердечно обо всем расскажете. Станете упрямиться, я сам все узнаю. Но в этом случае снисхождения не ждите. Поскольку то, что вы сделали, называется организованной преступной группой или, по-простому, бандой. Наказание за это серьезное. Даже для таких мелких, как вы.
Дети переглянулись. В их взглядах читалось искреннее недоумение и страх.
– Нам никто не говорил, – сказал Серёжа. – Мы сами.
– Зачем?
Серёжа помолчал, потом кивнул на бутылки, разложенные на полу:
– А вы их выливаете или как?
Вопрос был настолько неожиданным, что Горелов перестал что-либо понимать окончательно. Он машинально посмотрел на бутылки, потом на Серёжу.
– Что выливаю?
– Ну что там внутри, – сказал Серёжа с таким видом, будто объяснял очевидное несмышлёнышу. – Вы ж их потом сдаёте? Или пьёте, а только потом сдаёте?
– Сдаём… Когда много накопится. Не выбрасывать же стеклотару, – медленно произнёс Горелов, чувствуя, что разговор уходит в какую-то абсурдную плоскость. – Ты объясни толком.
И тогда Серёжа объяснил.
Всё началось три недели назад, когда они вчетвером играли в пустыре за магазином. Кто-то из них – сам Серёжа уже не помнил, кто именно – заметил, что вентиляционная решётка, ведущая в магазин, проржавела и держится на честном слове. Кто-то другой предложил посмотреть, что там внутри. Паша, самый мелкий и юркий, согласился пролезть. Внутри он обнаружил картонные ящики, а в ящиках – бутылки. Он вытащил одну, потом вторую. Никакого другого смысла, кроме азарта разведчика, в том первом походе не было.
Но когда бутылки оказались снаружи, возник вопрос, что с ними делать. Пить никто не пробовал – запах был неприятный, да и взрослые всегда прятали это подальше, но дети уже знали, что если что-то прячут, значит, оно ценное. Ценность, однако, заключалась не в жидкости. Паша случайно разбил одну бутылку, и в этот момент Серёжа обратил внимание на то, что стекло толстое, зелёное, без сколов. А в киоске, где продавали мороженое, за такую бутылку давали двадцать копеек.
Двадцать копеек – это было много. Это эскимо на палочке или билет в кино на утренний сеанс и пятак на сдачу. Это целый мир возможностей, который открывался перед четырьмя мальчишками, чьи карманные деньги редко превышали пятак, потерянный кем-то из прохожих.
Они провели эксперимент. Паша снова пролез в подсобку, прихватив с собой пустой мешок. Добычу разлили прямо в пустыре – Серёжа лично опорожнил все бутылки в канаву, недоумевая, зачем взрослые пьют такую гадость. Бутылки отнесли в приёмный пункт. Получили рубль сорок. На эти деньги купили несколько порций эскимо, а потом ещё сходили в кинотеатр и посмотрели мультики. Успех был оглушительным.
Так родился бизнес. Чёткое разделение труда сложилось само собой. Паша, как самый мелкий, был несуном – он проникал внутрь, вытаскивал водку и передавал её Серёже. Второй осуществлял техническую часть: опорожнял бутылки, следя, чтобы не разбить стекло, распределял добычу по мешкам. Ещё двое в это время обеспечивали тыл – стояли на стреме, помогали нести груз до приёмного пункта и контролировали, чтобы никто из посторонних не проявил нездорового интереса к их деятельности. Приёмный пункт стеклотары, к счастью, находился в двух кварталах, и старушка-приёмщица никогда не задавала вопросов, откуда у маленьких мальчиков такое количество пустой тары. Она полагала, что дети собирают бутылки по окрестным свалкам, и даже хвалила их за трудолюбие.
На заработанные средства группа вела насыщенную культурную жизнь. Кинотеатр «Заря» по субботам показывал утренние сеансы для детей – билет стоил пятнадцать копеек. На остаток покупалось мороженое, иногда – лимонад и коржики в булочной. За три недели они посмотрели два фильма, один из них дважды, съели неисчислимое количество эскимо и пломбира и ни разу не испытали угрызений совести, поскольку не видели в своих действиях ничего предосудительного.
Да и с чего бы? Водка – гадость страшная. Пацаны много видели, во что из-за нее может превратиться человек. В посёлке жил мужчинка, – тощий, согнутый. Звали его Валёк Горбатый – он каждый день напивался до зелёных соплей и валялся в разных местах. А ведь когда-то был хорошим слесарем на заводе.
Горелов слушал этот рассказ с таким выражением лица, какое, вероятно, было у археолога, обнаружившего, что египетские пирамиды построили дети в песочнице. Он пытался найти в словах мальчишек хотя бы намёк на то, что кто-то из взрослых направлял эту деятельность. Но Серёжа был непреклонен: никто из родителей ничего не знал. Отцы работали на заводе, матери – кто в магазине, кто в прачечной. Вечерами взрослые были заняты своими делами, и мальчишеская компания пользовалась той степенью свободы, какую дети в те годы получали по умолчанию.
– Так что вы с ней делали? – спросил Горелов, указав на пятно на футболке Паши и по-прежнему не веря.
– Разливали, – сказал Серёжа. – Ну, в смысле, выливали. Паша сегодня неудачно бутылку открыл, она брызнула.
– Открыл? Как открыл?
– Зубами, – с гордостью сообщил Паша, впервые проявив признаки жизни в отделении. – Я всё зубами открываю. Они у меня крепкие.
Бондарь, стоявший за спиной Горелова, издал звук, похожий на всхлип утопающего. Горелов обернулся. Сержант держался рукой за косяк и смотрел в пол, плечи его мелко тряслись.
Вопрос о возбуждении уголовного дела отпал сам собой. Ни одна статья Уголовного кодекса не предусматривала ответственности для лиц, не достигших шестилетнего возраста, тем более – за хищение с последующей сдачей похищенного в приёмный пункт стеклотары. Наказать родителей тоже было не за что: они действительно не знали, чем занимаются их дети в свободное от школы время.
Дежурный капитан, когда ему доложили о происшествии, долго смотрел на бутылки, разложенные на полу, потом перевёл взгляд на Горелова и произнёс:
– Ты это, лейтенант... Составь протокол осмотра места происшествия. Всё как положено. А с этими... – он кивнул на скамейку, – пусть участковый разбирается. Профилактическую беседу проведёт.
Профилактическую беседу Горелов провёл тут же, не откладывая. Он объяснил детям, что лазать в чужие подсобки нельзя, что бутылки – это государственная собственность, что папам и мамам будет очень стыдно, когда они узнают, а узнают обязательно: он сообщит им лично, причём вызовет прямо сюда.
Мальчишки слушали внимательно, кивали, но по их глазам Горелов видел: не понимают, в чём, собственно, заключается преступление. В их картине мира бутылки были чем-то вроде дикорастущих плодов: они лежали в тёмном помещении, никто их не охранял по-настоящему, а если их не собирать, проваляются там вечность. А в приёмном пункте за них давали деньги, на которые можно было купить мороженое. К тому же водка – сущая отрава. Логика была железной.
Под утро родителей вызвали в отделение. Горелов ожидал скандала, слёз, криков о том, что их детей оговорили. Но реакция оказалась иной. Отец Серёжи, мужчина с руками-лопатами и лицом человека, которого разбудили в четыре утра, выслушал лейтенанта, перевёл взгляд на сына.
– Выливали, значит? – переспросил он.
– Выливали. Всё до капли. В пункт приёма стеклотары сдавали, зарабатывали на мороженое сдавали и прочие удовольствия.
Отец Серёжи постоял молча, потом медленно сел на скамейку рядом с сыном и закрыл лицо руками. Что именно происходило в этот момент в его голове – сожаление о пропавшей водке, осознание того, что сын заработал свои первые деньги таким странным способом, или чувство глубокого философского потрясения от того, что всё в этом мире относительно, включая ценность жидкости в зелёных бутылках – осталось неизвестным.
Мать Паши, напротив, отнеслась к происшествию с прагматизмом, который поразил даже видавшего виды Горелова. Она оглядела сына, понюхала его футболку, потом спросила:
– А бутылки-то целые?
– Целые, – ответил Горелов.
– Ну и ладно, – сказала мать Паши. – Сдадите их завтра.
В это время дверь отделения открылась, и вошёл завмаг винным магазином. Его вызвали для опознания похищенного. Он увидел на полу восемь бутылок, перевёл взгляд на четверых детей, сидящих на скамейке, и его лицо приобрело цвет переспелой сливы.
– Это они?! – спросил он голосом, в котором смешались ярость и полнейшее неверие.
– Они, – подтвердил Горелов.
– Но как?! – завмаг подошёл к Паше, наклонился, посмотрел на него сверху вниз, потом на вентиляционную решётку, которую милиционеры сняли и принесли с собой в качестве вещдока. – Ты как туда пролезал?
Паша посмотрел на завмага, гордо выпрямился, насколько позволял его рост, и сказал:
– А я ужкий.
– Ты хотел сказать «узкий».
– Неа. Ужкий. Как ужик.
Это было последней каплей. Горелов вышел на крыльцо отделения, закурил и долго смотрел на серое предрассветное небо. Бондарь, нашедший его там через десять минут, всё ещё не мог успокоиться – слёзы, которые он сдерживал весь допрос, теперь прорывались наружу в виде беззвучного хохота, сотрясавшего его коренастое тело.
– Товарищ лейтенант, – выдавил он сквозь смех, – вы слышали? «Я ужкий»! Они водку выливали!
Горелов выдохнул дым и произнёс фразу, которую потом долго цитировали в отделении:
– Знаешь, Бондарь, я в этой жизни много чего видел. Но чтоб шестилетние дети организовали канал поставки спиртного с последующей утилизацией ради эскимо – этого я не видел. Это тебе не уголовный розыск, а высшая школа экономики.
История получила негласное продолжение. Через неделю Горелов, проходя мимо того самого винного магазина, обратил внимание, что вентиляционное отверстие закрыто железным листом с дырками. Завмаг не стал дожидаться повторения. Через две недели приёмный пункт стеклотары, куда дети сдавали бутылки, закрылся на ремонт – то ли по чистой случайности, то ли по чьему-то мудрому распоряжению.
А ещё через месяц Горелов встретил Серёжу с компанией в городском парке. Мальчишки ели мороженое. Увидев лейтенанта, пацан нисколько не смутился, а даже, напротив, приветливо кивнул. Горелов остановился, посмотрел на эскимо в их руках и спросил:
– Это откуда?
Серёжа пожал плечами:
– Родители дали. Мы же теперь не работаем.
Он сказал это тоном человека, который пережил вынужденное безделье в связи с сокращением штата, и Горелову на мгновение показалось, что мальчишке искренне жаль закрывшейся вакансии. Лейтенант развернулся и пошёл дальше, чувствуя, что в этой стране, где шестилетние дети ведут товарно-денежные отношения с государством более эффективно, чем некоторые взрослые, всё будет хорошо. Или, по крайней мере, не скучно.