Часть 11. Глава 76
Коррозийно-рыжая «Нива» с затемненными стеклами бесшумно вкатилась в арку и замерла у подъезда, который, казалось, был выплюнут этим городом на окраину сна. Дом походил на забытого всеми архивариуса: облупившийся сталинский ампир, прокуренные подъезды, равнодушные окна. Именно здесь, в этой благословенной безликой глубине Васильевского острова, даже опытный сыскарь сломал бы ногу, пытаясь найти кого-то, кто не хотел, чтобы его нашли. Компактный вездеход выбрал это место не случайно – он был здесь своим, растворялся в серой петербургской безнадеге так же органично, как человек, которому предстояло здесь укрыться.
Сухой первым выбрался из машины, привычным движением одернув пиджак. Движения его были экономны, почти скупы – наследие прошлого, которое он не афишировал, но и не стыдился. Александр Гранин вылез следом, настороженно оглядываясь по сторонам. Взгляд его цеплялся за каждую деталь: приоткрытую форточку на первом этаже, припаркованный вдали «Опель», окурки в подворотне. Он после всего случившегося чувствовал себя зверем, на которого объявлена большая охота, а звери не расслабляются даже на запретной территории, объявленной безопасной.
Вероника вышла последней. Она держалась удивительно спокойно для девушки, которая несколько часов назад была свидетельницей, а по сути – соучастницей событий, переворачивающих жизнь с ног на голову. Ее лицо, бледное в свете тусклого фонаря, не выражало страха. Только усталость – глубокая, какая бывает у людей, слишком долго живших на пределе. На ней было легкое пальто, не по погоде тонкое, и Сухой мысленно отметил, что надо будет ей переодеться, иначе задубеет посреди холода, а этого допустить нельзя: от Бурана поступил приказ девушку не просто спрятать – её требовалось сохранить. Киллер не знал, для чего она авторитету, да и неинтересно было.
– Четвертый этаж, – негромко произнес Сухой, кивнув на подъездную дверь. – Квартира сорок три. Ключи у нас.
Он достал из кармана связку, на которой помимо двух одинаковых ключей от входной двери висел брелок в виде черепа – дешевый пластиковый сувенир, который Матрос, среди братвы известный своей странноватой тягой к эстетике «кичливого рока», прицепил для отвода глаз. Никакой серьезной конспирации это не несло, но создавало нужное впечатление: здесь живет обычная молодая девушка, может быть, студентка, вероятно, не слишком удачливый музыкант. Именно такие детали и спасали в долгую.
– Ты здесь поживёшь какое-то время, – продолжил Сухой, обращаясь к Веронике, но поглядывая при этом на Гранина. – Тальпа все организовал: продукты в холодильнике, коммуналка оплачена на год вперёд, окна выходят во двор. На балкон не выходить, даже если покажется, что снаружи ничего опросного. Задумаешь постираться – сушилку используй. В подъезде – домофон, но посторонним не открывать. Вообще никому, кого не знаешь. От этого зависит твоя жизнь.
– Я поняла, – тихо сказала Вероника. Голос ее звучал ровно, без истеричных ноток, и это подкупало. – Со мной все будет хорошо.
Гранин взял ее за руку. Молча, без лишних слов. Это был не жест прощания – скорее утверждение: я здесь, рядом, это временно. Сухой деликатно отвернулся, делая вид, что изучает обстановку двора. В таких делах сантименты – лишнее, но он был достаточно умудрен жизнью, чтобы понимать: для человека, который только что переступил черту, эта секунда человеческого тепла важнее любых инструкций.
Они поднялись на четвертый этаж пешком – лифт в доме был, но грохотал так, что его работа оповещала бы весь подъезд о визитерах. Квартира оказалась стандартной «двушкой» с советским ремонтом, который пытались освежить лет десять назад, но до идеала так и не довели. Мебель была старой, но чистой, на подоконнике стояла герань – Тальпа, видимо, попросил кого-то из своих присмотреть за квартирой, и исполнитель проявил инициативу. В холодильнике, как и обещал Тальпа, обнаружились запасы: молоко, колбаса, сыр, хлеб, несколько банок консервов и бутылка минеральной воды без газа. На полке в прихожей лежала пачка денег в рублях. «Внутри полляма, не меньше», – прикинул Сухой.
Он прошелся по комнатам, проверяя окна. На всякий случай задернул шторы в спальне и гостиной, оставив лишь щель на кухне – для проветривания. Потом достал из внутреннего кармана пиджака мобильный телефон – старомодную кнопочную «Моторолу», и положил на тумбочку в прихожей.
– Это на случай крайней необходимости, – пояснил он. – Номер в записной книжке один. Звонить, только если случится что-то из ряда вон. Никаких «просто спросить, как дела». Понятно?
Вероника кивнула.
– И еще, – добавил Сухой уже у порога. – Через пару дней к тебе придёт женщина. Скажет, что от Тамары Петровны, у которой ты заказывала костюм. Это пароль. Она принесет документы и деньги. Когда всё устаканится, Тальпа организует выезд. Сначала в Астану, потом – за бугор. Деньгами обеспечат.
Он говорил это, глядя в глаза Веронике, но обращался, по сути, к Гранину, давая понять: за хорошую работу Буран умеет благодарить, а не сразу пулю в лоб, как исполнителям «мокрухи». Тот, кажется, оценил. Мужчины обменялись короткими взглядами, и в этом безмолвном диалоге уместилось больше, чем в любых клятвах. Гранин вышел из квартиры последним, бросив прощальный взгляд на девушку, которая стояла в коридоре, обхватив себя руками за плечи. Дверь закрылась. Щелкнул замок.
На лестничной клетке было тихо. Где-то внизу, этажом ниже, болтал телевизор – кто-то смотрел новостную программу. Голос диктора, уверенный и бодрый, сообщал о трудовых свершениях и росте экономических показателей, и от этого нормального, такого привычного фона происходящее казалось еще более зыбким, почти нереальным.
– Поехали, – бросил Сухой, первым начав спуск.
В «Ниве» они ехали молча. Каждый думал о своем. Гранин смотрел в окно на проплывающие мимо улицы – вот только что был Василеостровский район с его тихими линиями и проспектами, а теперь машина вырулила на набережную, и потянулась затянутая в лёд речная вода. Сухой вел машину сосредоточенно, без лихачества, строго соблюдая правила. Он вообще производил впечатление человека, для которого автомобиль – не средство самоутверждения, а инструмент. Как оружие.
Особняк Бурана располагался в элитном коттеджном поселке в получасе езды от города, если без пробок. Дорога туда была живописной: сосны, уходящие в небо, редкие дома, больше похожие на средневековые замки, чем на дачи. Но чем ближе они подъезжали к цели, тем плотнее становилась атмосфера. У въезда их уже ждали: черный «Мерседес» с тонировкой, из которого вышел коренастый парень в кожаной куртке. Он молча кивнул Сухому и указал рукой направление – мол, проезжай, ждут.
Охрана у Бурана была поставлена на высоком уровне. В этом Сухой убеждался не раз. По периметру участка – камеры, колючая проволока под слоем декоративного плюща, люди на КПП, которые проверяют каждую машину. И сегодня проверка была особенно тщательной: их «Ниву» осмотрели не только снаружи, но и заглянули в салон, под капот, даже багажник открыли. Всё оружие изъяли.
Киллер хмыкнул, но промолчал. Он понимал: после того, что произошло, Буран будет держать ухо востро. Кривой был не просто конкурентом – фигурой крупной, и его исчезновение создаст вакуум, который начнет заполняться теми, кто посмелее и поголоднее.
Сам особняк встретил их приглушенным светом в окнах первого этажа и полной темнотой на втором. Двухэтажное здание из красного кирпича с остекленной верандой и массивной дубовой дверью выглядело внушительно, но без излишнего пафоса. Буран не любил демонстративной роскоши – по крайней мере, той, что бросается в глаза. Внутреннее убранство было дорогим, но сдержанным: итальянская мебель, картины современных художников на стенах, паркет из ценных пород дерева.
В холле их встретил Тальпа.
– Проходите, – негромко сказал он. – Федор Максимович в кабинете. Ждет.
Он пропустил их вперед, сам же замыкал шествие. По коридору они прошли мимо комнаты охраны, откуда доносился приглушенный голос, и остановились перед массивной дверью из темного дуба. Тальпа постучал три раза – два коротких, один длинный.
– Да, – раздалось из-за двери.
Кабинет Бурана был его крепостью, местом, где принимались все значимые решения. Здесь пахло дорогим табаком, кожей и, как ни странно, книгами – стеллажи вдоль стен были плотно уставлены томами, от классики до современной прозы, с явным перевесом в сторону истории. Сам хозяин кабинета сидел за массивным письменным столом, который, казалось, был вырублен из цельного куска камня.
Буран был в простой темный пуловер, из-под которого виднелась тёмно-синяя шёлковая рубашка.
– Присаживайтесь, – кивнул он на стулья перед столом.
Сухой и Гранин расположились. Тальпа остался стоять у двери, скрестив руки на груди. В кабинете повисла тишина – та самая, которая бывает перед тем, как будет произнесено нечто важное. Буран не торопился. Он смотрел на вошедших, и в этом взгляде читалось не просто любопытство – он сканировал их, прощупывал, оценивал. Каждое движение, каждый взгляд, даже то, как они дышат.
– Докладывайте, – наконец произнес он голосом без эмоций.
Сухой говорил коротко, по делу, без лишних деталей. Время, место, обстоятельства. Как вошли. Как сработали. Как вышли. Без описаний – только факты, выверенные и сухие, как его прозвище. Гранин сидел молча, только иногда кивал в подтверждение. Ему отводилась роль безмолвного исполнителя, и он эту роль принял.
– Веронику на хату отвезли? – спросил Буран, когда Сухой закончил.
– Да. Все организовано, как вы велели.
– Тальпа, – Буран повернулся к своему помощнику, – проследи, чтобы там было все необходимое. И чтобы никто, слышишь, никто не знал об этом адресе. Кроме тех, кто уже знает.
– Будет сделано, – ответил Тальпа.
Буран кивнул и снова перевел взгляд на сидящих перед ним мужчин. И тут произошло то, что случалось нечасто: его лицо, обычно непроницаемое, словно гранитная глыба, разгладилось. Губы тронула едва заметная улыбка – не торжествующая, не злая, а скорее удовлетворенная. Он был доволен. Более чем.
– Хорошо сработали, – сказал он, и в голосе его прозвучало то, что можно было назвать теплотой, если бы это слово вообще было применимо к человеку такого склада. – Чисто, без шума, без последствий. Я такого и ожидал, но признаюсь: когда речь идет о таком… – он запнулся, подбирая слово, – …о таком крупном деле, всегда есть место сомнениям. Вы их развеяли.
Он открыл ящик. Движения его были неторопливыми, почти ритуальными. Из недр стола появились две плотные увесистые пачки – зеленые, хрустящие, перетянутые банковскими резинками. Стодолларовые купюры. Буран положил их перед собой на столешницу, и в тусклом свете настольной лампы они засветились тем особенным, маслянисто-зеленым светом, который делает американскую валюту такой притягательной для глаз.
– Это вам, – сказал Буран, разводя руки в стороны, словно показывая товар лицом. – Каждому по одной. Гонорар за хорошую работу.
Он не подтолкнул пачки к ним, не протянул – просто оставил на столе, давая возможность взять самим. Жест был красноречив: платит, но не унижает. И те, кто берет, делают это по собственной воле, а не по принуждению.
Сухой взял свою пачку без лишних эмоций. Он знал, что деньги – это всего лишь эквивалент, мера веса той работы, которую выполнил. Не больше. Гранин же, напротив, взял деньги с некоторой заминкой. Для него, человека, который еще недавно жил по другую сторону баррикад, этот жест был более многозначительным. Но он взял. И сунул во внутренний карман куртки, так же как и Сухой.
– Понимаю, – продолжал Буран, – что сейчас вы потратить их не можете. В городе поднимется кипиш, разборки. Кривой был фигурой, и его уход не останется незамеченным. Люди, которые работали на него, сейчас как тараканы без головы – будут метаться, искать виноватых, пытаться перехватить инициативу. В этой суматохе лучше быть тише воды, ниже травы. Так что ваши бабки пока подождут. Когда все устаканится, они вам пригодятся. Вложитесь во что-нибудь. Или просто уедете туда, где тепло и где никто не знает, кто вы и что вы сделали.
Он замолчал, давая словам осесть. Потом поднялся из-за стола – мощная фигура, полная скрытой силы. Обогнул стол и подошел к встроенному шкафу, который внешне ничем не отличался от книжных стеллажей. Нажал на незаметную пластину, и дверца бесшумно отворилась, открыв взгляду небольшой бар: несколько бутылок, хрустальные рюмки, вазочка с лимоном, нарезанным тонкими, почти прозрачными дольками.
Буран достал графин. Коньяк в нем был темным, янтарным, с отсветами старого золота. Аромат, разлившийся по кабинету, был тяжелым и благородным – такой напиток пьют не для того, чтобы опьянеть, а чтобы ощутить вкус. Он налил себе полную рюмку, почти до краев, взял дольку лимона и вернулся к столу.
Сухой и Гранин поняли: разговор окончен. Они поднялись, коротко кивнули хозяину кабинета. Буран не стал их задерживать.
– Отдыхайте, – бросил он, уже не глядя на них. – Завтра могут быть новости.
Они вышли. Тальпа следом, плотно закрыв за собой дверь. Буран остался в кабинете один. Он подошел к окну. Фонари в поселке горели тускло, сквозь сосны пробивался свет луны – мартовская ночь была ясной, холодной, такой, когда звезды кажутся особенно близкими. Буран задернул штору и вернулся к столу.
Перед ним стояла рюмка с коньяком. Он взял ее, повертел в пальцах, наблюдая, как свет играет в гранях хрусталя. В голове прокручивались события последних дней, последних часов. Кривой. Артём Антонович Кривцов. Они были знакомы… больше двадцати лет. Начинали вместе, делили и взлеты, и падения. Но друзьями не стали. В их мире не бывает друзей – бывают союзники, конкуренты, враги. Кривой стал последним. Слишком много захотел, слишком много на себя взял. И теперь… Буран усмехнулся. Не злой усмешкой, а той, которая свойственна людям, видевшим слишком много смертей, чтобы испытывать по этому поводу какие-либо иллюзии.
– Ну что? Прощай, раб Божий Артем Антонович Кривцов, – произнес он вслух, и голос его в пустом кабинете прозвучал глухо, почти торжественно.
Он собирался помянуть Кривого. По старой привычке, которую не смог искоренить даже в себе – человеком он считал себя верующим, хотя и со странным, очень личным пониманием веры. Но в тот момент, когда он уже поднес рюмку к губам, в усмешке его проступила ирония. Глубокая, въевшаяся в плоть и кровь ирония человека, который слишком хорошо знает, что такое на самом деле «раб Божий» и какая участь ждет на том свете того, у кого руки по локоть в крови.
Он прекрасно знал биографию Кривого. Знал о тех, кто остался лежать на дне Невы, в карельских лесах, в подвалах недостроенных домов. Знал о женщинах, которых тот ломал, о бизнесменах, которых тот резал, как баранов, не задумываясь о последствиях. Кривой был монстром. Таким же, как и он сам. И никакого царства небесного Артему Антоновичу не видать. До скончания веков. Если, конечно, тот, кто решает такие вопросы, вообще существует.
– Царствие ему небесное, – все же произнес Буран, но в голосе его прозвучало такое откровенное издевательство над собственными словами, что он сам поморщился.
Он уже поднес рюмку к губам, собираясь выпить, чтобы поставить точку в этой истории – хотя бы символическую, когда тишину кабинета нарушил звонок.