Часть 11. Глава 75
К удивлению Соболева, Жигунов не выказал ни испуга, ни колебаний. На его лице, уже тронутом первыми морщинами – не глубокими, но заметными, теми, что оставляют не годы, а бессонные ночи и чужая боль, – появилось странное выражение. То ли азарт, то ли что-то похожее на облегчение, как будто он давно ждал именно такого предложения. В глазах, обычно сосредоточенно-усталых после долгих дежурств, вспыхнул живой, почти радостный блеск. Он выдал в Гардемарине человека, которому предложили участвовать в чем-то невероятном, выходящем за рамки серой госпитальной рутины, за рамки бесконечных смен, перевязок и чужих страданий.
– Согласен, – с энтузиазмом сказал Жигунов. – Конечно, согласен, Лавр Анатольевич. Я всё сделаю как надо.
Соболев потер переносицу, где начинала пульсировать знакомая головная боль – тупая, давящая, как бывало всякий раз, когда события выходили за пределы его контроля. «Да они все тут с ума посходили, – в который раз за сегодня подумал он. – Романцов со своим согласием на дуэль, Бушмарин со своим вызовом, а теперь еще и этот, которому уже за сорок, а он светится от счастья, как пионер у костра».
– Денис, можно тебя на пару минут? – спросил Соболев. – Простите, Лавр Анатольевич, нам с коллегой надо переговорить наедине. Вы не могли бы нас оставить ненадолго?
– Разумеется, господин майор, – ответил гусар и вышел в коридор, прикрыв за собой дверь.
– Денис, ты соображаешь вообще, на что подписываешься? – первое, что спросил Дмитрий, а когда я остались одни. – Тебя недавно из-под уголовного дела удалось вывести, и то только благодаря тому, что следователь, наконец, хороший попался. А ты представляешь, что будет, если раскроется твое участие в этой дурацкой затее с дуэлью?
– А кто кому что собирается рассказывать? – искренне удивился Гардемарин. – Об этом деле знаем только четверо: ты, я и Бушмарин с Романцовым. Или кого-то еще успели посвятить?
– Ты пойми, дурья твоя голова, – негромко, но внушительно произнес Соболев. – Я этим занимаюсь только потому, что Романцову отказать не могу, и если дело запахнет жареным, прямо скажу, что он отдал мне приказ, как командир нашей части. Об этом у нас с ним есть договорённость. Ну ты-то зачем соглашаешься? Понимаешь, скольким рискуешь?
– Насчет того, чем я рискую, понимаю. Но что может пойти не так, Дима, ты чего заранее панику разводишь?
– Ну, во-первых, неизвестно, чем вся эта стрельба закончится. Если, не дай Бог, кто-нибудь из дуэлянтов окажется «грузом 200», это будет означать полноценное расследование. Если погибнет Бушмарин, то, полагаю, ничего особенного не случится. Ну, сделал глупость, получил пулю. Романцова максимум с должности снимут и домой отправят в почетную отставку. Он уже полковник, ему до пенсии совсем ничего осталось. С мечтой побыть генералом, конечно, придется расстаться, но думаю, ему и так хорошо. А вот если Олег Иванович отправится домой в цинке, нам всем придется очень несладко. И тогда уж думаю, следствие вспомнит и тебе прошлые огрехи. Присовокупит, так сказать. Ты этого хочешь?
– Я этого не хочу, но что ты мне предлагаешь? – спросил Жигунов. – Просто так взять и отказаться? После того, как уже согласился?
– Придумай что-нибудь. У тебя срочное операция, например, или еще что-то.
– Не буду я ничего придумывать, – нахмурился Гардемарин. – Все, Дима, не нравится мне этот разговор, заканчиваем. Я дал слово офицера и сдержу его. Уважаю твое мнение и желание мне помочь, но извини, в этот раз слушать тебя не стану.
– Ну как знаешь, – махнул рукой Соболев, подошел к двери, раскрыл её и позвал Бушмарина.
Когда тот вошел, Дмитрий одернул медицинский халат и сказал, пряча нахлынувшую усталость за маской деловитости:
– Ну что ж, товарищи офицеры. Значит, вопрос с секундантами решен. Теперь нужно обсудить условия. Романцов предлагает стреляться из табельного оружия. По одному патрону.
Бушмарин кивнул, как будто только этого и ждал. В его позе не было ни малейшего напряжения – он стоял свободно, почти небрежно, будто речь шла о чем-то совершенно обыденном.
– Законно. «Макаров» – оружие надежное. Не шпага, но тоже требует твердой руки, – он бросил взгляд на Жигунова. – Денис, ты с оружием как? Держать в руках приходилось?
– Приходилось, – ответил тот, все еще горя глазами и посмотрел на Соболева. Мол, как думаешь, рассказать, в каких передрягах пришлось бывать? Дмитрий отрицательно мотнул головой. Мол, не до твоих подвигов теперь.
– Хорошо, – Бушмарин перевел взгляд на Жигунова и Соболева. – Что ж, господа. Засим разрешите вас покинуть. Вам, как секундантам, полагаю, есть что обсудить и договориться о деталях. Место, время, дистанция. И еще я очень полагаюсь на вашу офицерскую честь, господа, чтобы ни одна живая душа не прознала о грядущем событии.
– Да, – кивнули оба хирурга.
– Честь ими кланяться! – Бушмарин кивнул и вышел.
Едва дверь за ним закрылась, как Соболев не выдержал и покрутил пальцем у виска.
– Вот честное слово, Денис, – сказал он устало, – лучше бы Лавр Романцову по физиономии съездил. Ну подрались бы, может быть. Ну, всё бы решили как-нибудь по-свойски, так ведь нет, дуэль. Черт-те что и сбоку бантик.
– Что поделаешь, Дима? Такой вот фрукт нам достался, – усмехнулся Гардемарин.
– Да уж, ничего не попишешь, фрукт экзотический, – согласился Соболев. Он чувствовал себя организатором какого-то преступного сборища, но отступать было поздно – слово сказано, и каждый из присутствующих это понимал. – Я предлагаю завтра, на рассвете, в шесть ноль-ноль. К этому времени будет уже достаточно светло. Место… помнишь то озеро, куда однажды Романцов поехал на пикник? Или это был ты со своей дамой сердца?
– Кто старое помянет… – пробурчал Гардемарин.
– Короче, едем туда. На двух машинах. Я с Романцовым, ты с Бушмариным. Водителей с собой не брать, разумеется. И вообще. Там место глухое, надеюсь, никто не запалит нашу авантюру. Дистанция – пятнадцать шагов, как в классическом кодексе.
– Ого, откуда столько познаний? – иронично спросил Жигунов.
– Да так, – уклончиво ответил Соболев, – пришлось полистать кое-какую литературу.
Жигунов промолчал. Человек его возраста, повидавший немало, казалось бы, должен был отнестись к этому иначе – трезвее, осторожнее. Но он явно осознавал, что становится участником события, которое потом будет вспоминать всю жизнь. Или не будет, если что-то пойдет не так. Но эта мысль, казалось, не пугала его, а только раззадоривала – в уголках губ едва заметно трепетало что-то похожее на улыбку.
– До завтра, – сказал Соболев, направляясь к выходу.
Он вышел из ординаторской, прошел по длинному коридору хирургического корпуса, миновал пост медсестры, где девушки перешептывались, глядя ему вслед – наверное, гадали, что за совещание проходило за закрытой дверью, – и оказался снаружи. Свежий мартовский ветер ударил в лицо, и Соболев глубоко, с наслаждением вдохнул, чувствуя, как легкие наполняются воздухом, не пропитанном лекарствами.
«Ну вот, – подумал он, глядя на серое небо, по которому бежали тяжелые, низкие облака. – Свершилось. Завтра на рассвете два офицера будут стрелять друг в друга. А я – один из секундантов. И не могу, не имею права это остановить».
Он вспомнил глаза Романцова – ледяные, непреклонные, с той особой стылостью, которая бывает у людей, принявших решение окончательно и бесповоротно. Вспомнил усмешку Бушмарина – дерзкую, с вызовом, почти веселую. И понял, что остановить это сейчас действительно нельзя. Это стало делом чести. А с понятиями «честь» и «достоинство» в прифронтовом госпитале, где смерть и жизнь ходят рука об руку, шутить было не принято. Здесь они были не абстракцией, не красивыми словами из уставных речей, а такой же реальностью, как осколок в печени или пуля в позвоночнике.
Соболев медленно побрел к жилому корпусу, размышляя о том, что там, у озера, ему еще предстоит найти подходящее место, чтобы никто не увидел, не услышал, не помешал. И о том, что завтра, возможно, ему придется делать перевязку не раненому солдату, а своему начальнику. Или его противнику. Или обоим сразу. Эта мысль была самой тяжелой – тяжелее даже, чем сам факт предстоящей дуэли. «Не забыть с собой укладку», – сделал он заметку в памяти.
Он уже взялся за ручку двери, когда в голову пришла еще одна, неожиданная. «А ведь Бушмарин – хирург, – подумал он, задержавшись на пороге. – Руки его, которые завтра будут сжимать пистолет, сегодня спасали жизни. Вскрывали, зашивали, вытаскивали людей с того света. А Романцов – терапевт, он привык бороться со смертью иначе: тихо, вдумчиво, без скальпеля. И вот оба они завтра на рассвете встанут друг напротив друга. Ирония судьбы, не иначе».
Соболев вошел в здание, и запах антисептика снова окутал его, возвращая к привычной реальности. Но эта реальность уже не казалась ему прежней. Она словно дала трещину, и в эту трещину заглядывало что-то древнее, жестокое и неумолимое, что не подчинялось ни уставам, ни приказам, ни даже здравому смыслу. Что-то, что существовало задолго до всех этих госпиталей, фронтов и войн. Он постоял у двери своей комнаты, затем решительно развернулся и пошел к административному корпусу. В голове билась только одна мысль: отговорить Романцова.
Спустя десять минут стало понятно, что Олег Иванович уперся рогом в землю. Категорически отказался не принимать вызов Бушмарина.
– Товарищ полковник, – ощущая, как головная боль снова наступает, сказал Соболев. – Ладно, Бушмарин, он мнит себя героем девятнадцатого столетия. Эдакий весь из себя гусар. У него, видимо, чердак протекает, но с этим, конечно, пусть лучше разбирается наш штатный психолог. Но вы-то, Олег Иванович, человек взрослый, ответственный. Вы понимаете, что будет, если хоть кто-нибудь узнает об этой глупой дуэли?
– Никто не узнает, – жестко ответил начальник госпиталя.
– Это в том случае, если вы друг другу лбы не прострелите, – сказал Соболев, начиная злиться. – Предположим, вы хлопнете Бушмарина. Как будете оправдываться перед командованием за такое? Спишете на боевые потери? Задним числом отправите в командировку на передовую? Лично я, если меня спросят, как было, молчать не стану.
Романцов обиженно поджал губы.
– Вот значит, как ты заговорил…
– Олег Иванович, я вам не враг. Вы это прекрасно знаете. И ценю ваше ко мне расположение. А представьте, что будет, если Бушмарин вас убьет. Мне потом как вашей супруге в глаза смотреть? Она же наверняка примчится, чтобы узнать, как всё было на самом деле.
– Ага, кто бы ее еще сюда пустил, в зону боевых действий, – проворчал полковник.
– Да дело даже не в этом. Неужели вы хотите быть уволенным из армии с позором? А не дай Бог разжалуют. Вы готовы вернуться к себе без погон со клеймом преступника?
Романцов пожевал губами.
– Нет, что ты мне предлагаешь? – спросил он ворчливо. – Не принимать вызов после того, как уже принял? Замарать честь офицера?
– Давайте не будем горячиться, Олег Иванович, – сказал Дмитрий. – Если вы разрешите, я могу еще раз переговорить с Бушмариным, чтобы он публично, перед всем госпиталем принёс вам свои извинения.
Романцов подумал несколько минут, потом махнул рукой.
– Ладно, пусть будет по-твоему. Всё, иди, мне работать надо.
Ощущая себя дипломатом, который почти уговорил одну из противоборствующих сторон не вступать в кровопролитную войну, Соболев поспешил найти Гусара.