Устремлённые, глава 363
Дни текли за днями, один краше другого. Романов уже и не помнил, когда в последний раз ему жилось так полнокровно. Марья была рядом, солнце припекало, трава колыхалась, и даже опора под ними из уважения не скрипела.
Они сидели на толстой сучковатой жердине между двумя столбиками – последней, уцелевшей от древнего плетня. Когда-то здесь была деревенская площадь, обнесённая декоративным ограждением. Она давно заросла мелколесьем, крапивой по пояс и чертополохом ростом с доброго молодца.
Еловая башка
Марья отколупывала от жерди щепочки, растирала в труху и нюхала, пытаясь распознать что-то эдакое в древесной пыли.
– Ты опять в меня влипла, вбуравилась, как клещ! – сказал он, щурясь от удовольствия. – Втюрилась, как после первой брачной ночи.
Марья притворно отшатнулась, а он, весело скалясь, только крепче прижал её к себе. Со стороны это напоминало борьбу медведя с наглой малинкой, которая сама в пасть полезла, а потом возмутилась.
– Знаешь, сколько на этом месте сидело румяных парней и краснощёких девок? – произнесла она задумчиво. – Вот так же, как мы, – в облипочку. Парни скабрезничали, девчонки заливались смехом и лупили их кулаком по груди, а ребята только пуще распалялись. А через какое-то время уже куча белоголовых деток лазала по этому плетню, распугивала петухов и сбивала горшки. Они вырастали, влюблялись и сидели тут же: шушукались, краснели и обмирали от восторга. Тут, Романов, целый склад счастья…
– Может, и мы белоголового забабахаем? – не удержался Романов.
– Не успеем вырастить, царюша!
– Скинем на Веселинку. Ей не привыкать. У неё многовековой опыт воспитания наших деток. Или подбросим Сашке с Дашкой.
– Да ну тебя, – Марья легонько ткнула его в бок, – с твоими запоздалыми фантазиями. У нас экспедиция на носу! Готовиться надо. Мы для чего в эту непролазную дремучесть сунулись?
– Целоваться, – не сомневаясь, заявил Романов. – Для чего ж ещё!
– Ага! А кто будет отрабатывать навыки убегания по пересечённой местности? Осваивать мимикрию? Превращаться в частокол, кустарник, реку, непроходимое болото – в кого ещё там сказочные герои оборачивались? Помнишь, кидали то зеркальце, то гребешок, то поясок, клубок ниток, щётку? Убегали, бедняжки, от Баб Яг и Кощеев. Всё это нам предстоит обкатывать. Надо научиться скукоживаться до размеров мышки-норушки. Андрей инструкций накидал, давай уже приступим.
– Нудная ты, Марья Ивановна, – лениво проговорил он, щекоча пальцами её шею.
– Я ответственная, – отрезала она. – А ты раздолбай.
– Чего-о-о? – Романов приподнялся на перекладине, изображая гнев. – Ты как с царём разговариваешь, паршивка? Да я тебя в бараний рог!
Марья сверкнула огненными глазищами, сорвалась и помчалась по бездорожью, только пятки засверкали. Скакнула на пень, сиганула в бурелом, прыгнула на остов печной трубы, присела на нижний сук ели, да так лихо, что Романов только рот открыл.
– Ах ты, еловая башка! – заорал он. – Стой, кому сказал! – и так сладко заныло у него на сердце, такой безбашенной юностью на него пахнуло...
А Марья уже петляла между стволами, мелькая рыжей гривой, и даже не думала останавливаться. Романов ломился следом, раздвигая ветки, как медведь в малиннике, матерясь на чём свет стоит, но с каждым шагом понимал: не догонит. Перед ним была уже чародейка и воительница, которая запросто могла сделаться кустом, берёзкой, кочкой или раствориться в воздухе, оставив царя одного посреди леса с мыслью: «Вот же я дурень! Она же меня завела!»
Он выскочил на поляну, заросшую ромашками. Трава казалась нетронутой, но Марья умела бегать, не касаясь земли. Он нарвал цветов в аккуратный букет.
– Милая! – позвал он. – Выходи по-хорошему!
Ветерок прошёлся по верхушкам, рядом хихикнула... берёза. Или не берёза?
– Найду и нагну! – пригрозил Романов. – В бревно превращу, лавку из тебя сколочу!
В ответ хрустнула ветка. Романов вскинул голову и замер. Там, в переплетении ветвей и солнечных лучей, свесив хвост, сидела крупная белка. Рыжая, наглая, с орехом в лапках. Глянула на него и спросила, смешно шевеля ротишком: «Чего разорался, царь-батюшка?» – и была такова.
Романов постоял, посопел, почесал затылок. Потом рассмеялся раскатисто.
– Ладно, Маруня! – крикнул он в гущу. – Сдаюсь! Я соскучился. Давай уже твои инструкции.
Из кустов донеслось приглушённое фырканье, и на поляну вышла Марья, раскрасневшаяся, с листьями в волосах, с хитрющими глазами, в которых плясало желание защекотать его. Упёрла руки в боки:
– Ты их даже прочесть не соизволил, а не то что выучить! Вот прямо сейчас ты должен был обернуться хотя бы стогом. Или росомахой! На крайняк соболем!
– Может, медведем?
– Нам улепётывать придётся и прятаться, а мишка – очень габаритный.
Царь выглядел таким растерянным, что она, подскочив, приняла букет, чмокнула Романова в нос и, прежде чем он успел схватить её, снова нырнула в кусты.
– Ах, так?! – заорал Романов и ломанулся следом, ругаясь с таким чувством, словно это был лучший день в его жизни.
Как царь чуть не стал стогом сена
Они вернулись домой в густых сумерках. Марья так и не смогла заставить Романова вызубрить памятку, как закосить под стог, ручей, овраг или хотя бы под зайца.
Ужиная при луне – всё для той же условной маскировки, Романов примирительно сказал:
– Слушай, Марь, когда Огнев свою лекцию читал, я, кажись… уснул. А переспрашивать было не комильфо. Может, объяснишь просто и понятно, как для первоклассника?
Она, прожевав ломтик кабачка в соусе, смилостивилась:
– Конечно. Скажу как сама понимаю. Готов?
– Давай.
– Итак, любой объект, будь то я, ты, лось, куст, поленница или лужа, существует не только в своей физической манифестации, но и в виде волновой матрицы – набора квантовых состояний, которые описывают его положение в пространстве-времени.
– Я ж просил попроще, – рассердился Романов.
– Извини, исправлюсь. Короче: ты должен вспомнить, что когда-то уже был ручьём. Или оврагом. Или камнем у дороги.
– Это как?
– Память материи – вот ключ! Мы все телесно были когда-то, и не раз, – частицами матери-земли, а следовательно, и любым объектом, из неё произошедшим. С тем же химическим набором. Это ясно?
– Ага. Мы слеплены из подножного материала...
– И вся вселенная со всеми её параллельными мирами состоит из того набора веществ, потому что создал мироздание один и тот же Творец. Пока понятно?
– Угу, – ответил Романов, отправляя в рот маленький помидор.
– Представь, в каком-то из миров за нами погонится зубастый монстр с иглами на башке и шипами на хвосте. И скорость его будет выше нашей. Что делать? Мы не сможем тэпнуться домой, у нас же миссия!
– И что же делать?
– Только одно: мы должны облечься в несъедобную для чудища форму. Как? Вот с помощью этой самой форс-мажорной трансформации, то есть временного ослабления межмолекулярных связей. Это когда организм оператора переходит в состояние, которое древние алхимики называли prima materia – первичная материя. В этом состоянии атомы уже не принадлежат нам. Они – чистый потенциал, как тесто перед выпечкой.
– А-а-а, – оживился Романов, и посмотрел на пирожки.
– Задача оператора – задать новую матрицу сборки. Хочешь стать стогом? Твоё сознание должно представить и удерживать этот образ: его плотность, фактуру, запах, даже то, как ветер шевелит травинки на верхушке. Атомы подчиняются. Они ребята очень послушные, если с ними ласково. Так и происходит атомная пересборка.
– А почему, когда ты хотела превратить меня во что-то там, у меня заболел позвоночник? – спросил Романов, сделав жалобные глаза.
– Бедняжечка мой, – погладила его спину Марья. – Для новичков это выглядит технически как вспышка боли, если трансформация принудительная. Не надо было упираться, понятно?! Но поехали дальше. Через короткое время возникает чувство, что тебя разобрали на запчасти и собрали заново, но уже в другом формате. У меня и Андрея боли не бывает, мы трансформеры с большим стажем. А у тебя – этап подгонки.
– А как обратно?
– Достаточно мысленно встряхнуться и активировать свою человеческую матрицу, которая хранится в глубинных слоях твоего сознания и даже... в каждой клетке. Это называется эффектом памяти тела.
Организм вспоминает, как он выглядел до превращения. Процесс идёт быстрее, чем первая трансформация, потому что родная матрица – плотная, заезженная. Но если оператор сильно устал или отвлёкся, возвращение может затянуться. И тогда сено из стога, в который ты превратишься, могут скормить корове. И ещё, Святик, нельзя оборачиваться объектом, большим тебя по объёму. Ты захотел стать утёсом – получил груду камней.
И да: жидкие состояния требуют повышенной концентрации. Иначе можно просочиться в землю и потом долго наружу выбираться.
– И как долго можно укрываться в чужом обличье без ущерба для психики? – спросил Романов, подкладывая Марье ленивых вареников и доливая в её кружку смородиновый сок.
– До двенадцати часов. В “Золушке”, помнишь, чётко прозвучало это магическое число. Иначе организм начинает привыкать. И тогда ты будешь у нас, Святик, уже не царём, а кустом крыжовника. И собирать тебя будут вёдрами. Царский крыжовник – он самый сладкий.
Романов поцеловал Марью прямо в уста, облизнулся:
– От кисло-сладкой слышу.
Кто в кого превращался в сказках
– Романов, а давай пробежимся по фольклору! В сказках и песнях полным-полно случаев оборотничества. В стародавние времена это очень даже практиковалось.
Романов почесал вилкой нос:
– М-м-м, несчастная царевна-лягушка, которую колдовским способом засунули в зелёную кожу.
– Молодец! Ещё?
– Иванушка, который козлёночком стал. А ведьма в той же сказке приняла облик Алёнушки. Серый Волк становился то златогривым конём, то Еленой Прекрасной, или Кощеем Бессмертным. В “Елене Премудрой” главная героиня обернулась голубкой. В “Марье Моревне” добры молодцы обращались в орла, ворона и сокола. В бажовском "Каменном цветке" хозяйка медной горы легко переходила в ящерицу.
– Умница ты мой. А ещё в одном давнем фильме-сказке самовлюблённому нарциссу, первому парню на деревне, старик-лесовик за хамство заменил красивую его голову на медвежью. Ой, да этого добра – вообще навалом! Вылепленная из снега не пойми что превратилась в живую девушку Снегурочку. Жених Марьюшки – в сокола по кличке Финист Ясный. В “Хитрой науке” сын бедняка оборачивался в голубя, жеребёнка, собачку, ерша, золотое кольцо, зерно, ястреба. В “Иване-крестьянском сыне” жёны чуда-юда становились колодцем, яблоней, ковром, свиньёй, чтобы погубить братьев. В “Белой уточке” злая ведьма превратила княгиню в утку. В “Сказке о царе Салтане” тоже до фига актов трансформации: царевна обернулась в лебедь, колдун – в коршуна, Гвидон – то в комара, то в муху, то в шмеля. Богатырь Медвежий Глаз превратил дворец в табакерку. В “Коте в сапогах” великан-людоед обернулся львом и мышью. В “Аленьком цветочке" принц стал чудовищем. В "Золушке" тыква сделалась каретой, крысы – лакеями.
В "Диких лебедях" одиннадцать братьев-принцев долго жили лебедями. Русалочка Андерсена превратилась в девушку. Мальчик в "Карлике Носе" Гауфа стал уродцем. В "Щелкунчике" принц был заколдован в раскалывателя орехов. А один парнишка стал двенадцатирогим оленем в одноимённой сказке.
Искусство лепки своего тела
– Да, припоминаю, – ответил Романов, уплетая гренки. – Кстати, в греческих мифах – сплошные превращения. У тебя с памятью порядок, можешь перечислить?
– Точно! Овидий описал пересборку Ликаона в волка, Протея в разные предметы, Ио в корову, Актеона в оленя, Нарцисса в цветок, дочерей Миния в летучих мышей. Развратный Зевс в быка обернулся, чтобы украсть Европу. В лебедя – чтобы оплодотворить Леду. В золотой дождь – чтобы к Данае проникнуть.
– А нимфы? – вспомнил Романов. – Дафна в лавр превратилась, чтобы от Аполлона сбежать. С тех пор у него на голове венок из лавра. А Сиринга тростником стала, чтобы скрыться от Пана. Он потом из того тростника свирель сделал и всю жизнь на ней играл.
– Романов, да ты кладезь знаний, – приятно удивилась Марья.
– В индейских сказаниях, – оживился он, – шаманы в орлов превращались, чтобы до солнца долетать. Или в бизонов, чтобы о землю копытом бить и дождь вызывать.
– В одной грустной песне злая свекровь превратила невестку в дерево. Мы её с бабушкой пели на два голоса, – порылась в памяти Марья.
Они помолчали, жуя рассыпчатый кукурузный бисквит.
– О, вспомнила ещё! Древнекитайские лисицы-оборотни, кажется, их звали хулицзинами, жили тысячу лет, набирались мудрости, а потом превращались в красавиц и выходили замуж за страшно умных мужиков. Выдавали себя лишь когда в гневе начинали куриц душить. Мужья ужасались, потом привыкали. Лиса и в образе жены пленительна: хитрая, независимая, себе на уме.
– Думаю, мужья-учёные таких пронырливых хитрюг заслуживали: слишком уж витали в облаках. А те из них верёвки вили, вот как ты из меня, рыжая бестия.
– Вот видишь, Романишкин, и это только капля в море народных преданий о превращениях. А сегодня седая древность сцепилась с ультрасовременностью и зациклилась! Мы трое начинаем эру новых взаимоотношений с материей. Она теперь чётко знает своё место: дух первичен, она вторична. И послушно свернулась у ног Духа. Так что лепи из своего тела что хошь, оно будет только радо. Поэтому, Романов, хватит сачковать, придётся учиться.
– Завтра. Или давай лучше на неделе.
– Да не будет больше больно! – успокоила мужа Марья. – Я прослежу.
Тёплый вечер опустился им на плечи усталостью и сонливостью. Роботы прибрались со стола. На кухне, закипая, свистнул самовар. Романов улёгся на диване, вытянул ноги. Позвал:
– Или ко мне под бочок.
– Забыла сказать важное, – встрепенулась Марья. – Матрицы при трансформации вступают в резонанс.
– Как это?
– Мы, объекты, все поём соло. А в резонансе песни сливаются. Квантовая сцепленность матриц. Границы становятся текучими. Можно стать одним целым. Ненадолго и неплотно.
– Мне это доподлинно известно: я вхожу с тобой в резонанс по ночам уже тысячу лет.
– Романов, это другое. В резонансе ты на время можешь стать немножко мной, а я – чуть тобой. Потом откатимся обратно. Но ты начнёшь замечать то, чего раньше не видел.
– Марья, тебе дай волю, до утра будешь забивать мне голову своими байками.
– Сам же попросил.
Ложка дёгтя для баланса
Она прилегла рядом, зарылась в его тёплую могучую грудь, звериный аромат которой не мог перебить даже дорогой парфюм. Этот запах земного могущества сводил её с ума.
Святослав пригладил её кудри, отыскал ухо, освободил его от завитков.
– Ягодка, а ты помнишь, как я начал президентскую гонку и на целый год выпал из твоей орбиты? А? Как ты бесилась!
– Ты был гад!
– Помню, как я приехал на Новый год с горой подарков и вместо женского тепла получил мороз по коже и враждебность. Мне стало тогда так заброшенно! А из тебя так и пёрло: какого чёрта сюда заявился?
Марья с любопытством уставилась на Романова. К чему этот экскурс в боль?
– А ведь я себя так и не реабилитировал… Но что меня тогда потрясло до глубины души: ты, такая понимающая, всё слышащая и видящая, вдруг стала каменно-бесчувственной в отношении меня. Жена, которая толкнула мужа на рельсы государственной власти, не сказала: я в сторонке перетопчусь, ведь твоя карьера теперь важнее всего. Нет, тебя как подменили! Ты зашторила своё прозорливые очи и стала видеть во мне только самца, причём, похотливого и неразборчивого в связях… Почему это произошло? А? Можешь спустя сотни лет проанализировать? Ведь та боль, и моя, и твоя – так и не ушла и впоследствии намотала здоровенный клубок скандалов, разбеганий, терзаний, обид и трагедий.
Марья долго молчала. У неё запершило в горле.
– Ну так что? – не выдержал он.
Она зашевелилась. Припала щекой к его груди.
– Я тогда полностью… обабилась. Стала обыкновенной женщиной со сковородкой в руке и набором подозрений в сторону мужа, возле которого стайками вились референтки, юристки, секретарши в обтягивающих юбках… И ты им всем улыбался, осыпал комплиментами и со всеми шутил… Ревность змеёй заползла в моё сердце… И голос разума, как ни стучался из черепной коробки, так и не докричался до ужаленного моего бедного сердца. Я не могла понять: как это за 365 дней не найти десять минут для звонка жене и деткам? Или пять. Три. Не вмещалось в сознании. Мне хотелось исчезнуть, чтобы никогда больше тебя не видеть. Но пятеро карапузов меня остановили: Марфинька, Серафимушко, Тиша, совсем ещё маленькие Ванечка и Елисейка… Мне некуда было их забрать, а бросить таких крох я не решилась. Спасала меня от испепеляющей боли только мысль, что я и так уже исчезла из твоей жизни. Ты отрезал себя от нас. И мне стало легче. За тот год я привыкла считать тебя чужим, вот и всё. Поэтому когда ты заявился, это был для меня удар. Я не знала, как себя вести. Ужас ужасный...
Романов запустил пальцы в её волосы, начал расчёсывать их. Тихо сказал:
– Нет мне оправданий. Мог бы! Нашёл бы время! Должен был. Но внушил себе, что твой голос сорвёт меня с места и привяжет к твоей юбке. Что буду желать тебя и забью на избирательную гонку. Моё поведение было бесчеловечным, Марья. Прости... Ты разлюбила меня тогда, я ж почувствовал. И наша супружеская жизнь с того года потеряла светлое очарование, нежность и медовость. Занозы и фурункулы утыкали её. Но ты, раненая, находила силы выполнять волю Бога и в итоге привела мир к золотому тысячелетию.
Марья засмеялась:
– Нетушки! Это вы с Огневым впряглись.
– Брось, это ты нас впрягла, а не мы сами. Вдохновляла, прутиком стегала…Ну так я прощён?
– Это ты меня прости, Святик, за все мои фортеля.
Они на порыве обнялись.
– Счастье ты моё бедовое, медовое. Непостижимая Марья свет Ивановна...
– А ты моё счастье, Святослав свет Владимирыч.
Продолжение следует
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская