Устремлённые, глава 364
Лейла стояла возле зеркала – огромного, в три её роста, в золочёном багете, привезённом, видимо, из самого Версаля на трёх подводах. То и дело трогала антрацитовые свои локоны и мочки ушей, оттянутые серьгами-гирьками. Вертелась, скашивала миндалевидные свои глаза и от усердия показывала язык. Со стороны это действо напоминало примерку в театре с восточной красавицей-примой.
Пока мужики не слышат
Они не виделись целую вечность со времени последнего Рождественского бала у Романовых, который был сто лет назад. И, конечно, смертельно друг по дружке соскучились.
Лейла накинулась на Марью с расспросами – жадно, взахлёб: что у неё там на амурном фронте. Горит? Тлеет? Взрывается? Она всегда подпитывалась жаром, который исходил от любовного треугольника Романов-Марья-Андрей. Ей, южанке, физически не хватало огня, на который так богата была их жизнь и которым было обделено её размеренное существование с нордическим Северцевым.
Марья почувствовала эту обделённость и в качестве компенсации надарила подруге гору своих ненадёванных платьев и украшений. Романов накупил жене этого добра и благополучно о нём забыл, а Марья и не интересовалась, пока случайно не наткнулась.
– А царюша не взбеленится, если увидит твоё на мне? – на всякий случай спросила гостья, поправляя серьгу.
– Он же не мелочный, – заступилась за мужа Марья. – И потом он привык. Я всю жизнь раздавала его подарки дочкам и невесткам. Охапками, прямо в упаковках и с этикетками. Ему нравится осыпать меня дорогими шмотками и брюликами, но я в них задыхаюсь, как герань в слишком нарядном горшке.
– Блин, Марья, у Свята вкус шикарный. Всё люксовое, душистое, приятное.
Лейла провела пальцем по какой-то шёлковой поверхности и блаженно прикрыла глаза.
– Носи на здоровье. У тебя есть кому передарить: девчонок в роду полным полно.
И Марья приветливо улыбнулась подруге, отсалютовав ей чашкой с имбирно-лимонным чаем.
Лейла сложила дары в большую сумку – та от такого богатства слегка охнула, но выдержала. Затем обе уселись за стол.
– Угощайся, дорогуша, – проговорила Марья, принимаясь за рулет с маком. – Аксинья с пышками расстаралась. Хвалилась, что тесто хоть и бездрожжевое, но высоко поднялось. Прямо как её амбиции.
– Синька у тебя выдумщица, – кивнула Лейла, захрустев рогаликом. – Кто ей программы хоть пишет?
– Она Гераклу, а он – ей. Так и живут! Дуэт, достойный пера Шекспира, если бы он разбирался в робототехнике.
– Гармония! – Лейла одобрительно подняла палец. – Ну так что? Будем мужикам косточки перемывать? Или сперва скажешь по твоему новому фильму? – спросила она, облизывая кончиком языка губы в следах шоколада. – Опять шандарахнешь по мозгам, как ты умеешь? Мы с Аркашей заинтригованы.
Марья поставила чашку на стол и посмотрела фирменным своим взглядом – сквозь и никуда. Лейла знала этот взор: сейчас будет или провиденциально, или страшно, или смешно, или всё сразу.
– Знаешь, Лейлик, обычно я рожаю фильмы в творческих муках, слезах и метаниях. А тут… Вылез как-то неожиданно без всяких потуг, на импульсе, на одном дыхании. Просто стукнуло в голову, ёкнуло в сердце и позвало: иди и делай! Я даже подумала, что у меня температура. Померила – нет, тридцать шесть и шесть. Просто вдохновение.
– И о чём?
– Пересказывать не буду, уж не взыщи.
– Ну хоть название?
– “Дом для всех”
Лейла хмыкнула и, потянувшись, взяла самую поджаристую плюшку.
Планета, которая передумала быть задворками
– Марь, это что, твоё прощальное напутствие, завещание, назидание потомкам? – спросила гостья, надкусив сдобу. Крошки посыпались на колени, но Лейла сделала вид, что так и надо. – Как хоть съёмки проходили? В пабликах ничего не сообщалось. Обычно журналисты трещат о каждом твоём шаге. Я уж думала, ты в запой творческий ушла.
– Я смоталась в киноакадемию и присмотрела там парочку юных гениев. Таких, знаешь, с горящими глазами и с руками, которые всё время что-то чертят в воздухе. Поручила им собрать группу себе под стать. Обозначила цель: показать, что на нашей планете жизнь в любом проявлении – это братство, основанное на глубоком уважении. Дом для всех – это ведь не только крыша над головой, но и сердца, которые не захлопывают двери. Это состояние, в котором перестают работать старые ярлыки: свой – чужой, опасный – надёжный, полезный – никчемный. Я дала этим оболтусам полный карт-бланш: творите что хотите, только чтоб по молитве! И те натворили.
Лейла даже жевать перестала.
– Кто бы сомневался, Марья. У тебя всё, за что ты берёшься, душу перепахивает. Ну так что они там учудили, твои пацанята ?
– Не просто обозрели все формы жизни, взращённые за тысячу лет в духе любви, а прямо таки под микроскопом изучили. Представляешь, выяснилось, что даже тараканы теперь иные: более крупные и нишевые. Перестали бешено плодиться, навсегда покинули жилища людей, добровольно поселились в отдельных анклавах и перешли на питание палой травой и листвой. У них теперь, Лейлик, своя экосистема, своя иерархия, и, кажется, что-то вроде религии, потому что они собираются в кружок и синхронно шевелят усами.
– Зашибись! – воскликнула Лейла, чуть не поперхнувшись. – То-то я смотрю, о них уже все забыли. А они себе деликатно живут в своих резервациях и никому не досаждают. Вот она, всеобщая атмосфера любви… Ну так на что замахнулась твоя съёмочная группа? Скажи уже! Я рот зашью! Обещаю. Даже Аркаше не скажу.
Марья вздохнула, посмотрела на небо, на самовар, на Лейлу, на плюшки, снова на небо и наконец решилась.
– Я не то что бы боюсь сглаза, Лейлуша. – Она понизила голос. – Просто задача грандиозная. Это как мировоззрение перевернуть – осторожно, чтобы края не осыпались.
– Да о чём речь-то, Марь, чёрт подери? – заёрзала Лейла.
– Об эволюции духа слышала?
– Звучит устрашающе. Как лекция нашего монарха-патриарха Андрея Андреевича на ночь глядя, когда хочется эволюционировать под боком у милёнка, а не залетать в высокие материи.
– Ладно, я поверхностно обрисую, а вглубь ты уже как зрительница заплывёшь. В общем, мои киношники решили напомнить самим себе и всем: кем мы были и кем стали. Земля когда-то считалась жуткими задворками, криминальным очагом универсума, который развитые внеземные цивилизации опасливо обходили стороной. Таблички на нас вешали: «Осторожно, злая планета! Самоуничтожающаяся обезьяна с гранатой в опасной стадии развития».
– Серьёзно? – не поверила Лейла и округлила глаза.
– Серьёзнее некуда. Однако по прошествии золотого тысячелетия она стала питомником, семенником, академией благородных боголюдей. Утробой, устремлённой к Богу и к будущему. Её ужасающие страдания, войны, её любовь и искусства, – всё это оказалось коллективной Голгофой. Так что конец света сегодня видится не катастрофой, а выпускным. И это перевернуло с ног на голову всю прежнюю эсхатологию. Представь: вселенная приходит на нашу планету с цветами, а мы такие: «Ну наконец-то, заждались!»
– Здорово! – Лейла откинулась на спинку стула. – Выпускной, как в школе… Так мило...
– Да, и богатейшим урожаем земной нивы стали шестьдесят миллиардов человекодухов. Теперь скажи, кто создал нашу эндемичную цивилизацию, равной которой нет во вселенной? Кто выпестовал этот редчайший сорт?
– Садовники по имени Марья, Свят и Андрей! – без запинки ответила Лейла и сама себе зааплодировала.
– Ну нет! Это Сам Господь. Рикошетом через нас. Да, земляне больше не безликие индивиды. Каждый стал уникальным специалистом, прошедшим суровую земную школу. Кто-то гений метафизического сопротивления энтропии. Другие, вроде Атки, – виртуозы исцеления травмированных идентичностей. Третьи – архитекторы реальностей, проводники смыслов.
– У-у-у, Марья. Ни хренушки не понятно, но красиво. Скажи: и тараканы в кадре будут?
– А как же! – Марья рассмеялась так, что самовар звякнул крышкой. – Уважили усачей. Дом для всех же… Фильм о том, как мы все вместе, от тараканов до монархов, умудрились не перегрызться, а стать одной большой, обалдевшей от счастья семьёй.
– Ну тогда, – выдала Лейла вердикт, – я приведу Аркашку на предпоказ. А если он уснёт, я ему, личному царскому доктору, устрою дома сеанс метафизического сопротивления энтропии. Сковородкой!
– Сковородку не сломай, – засмеялась Марья. – Она, пожалуй, самое мощное метафизическое оружие со времён царя Гороха. Тяжёлая артиллерия.
Созвездие детей Земли
Самовар уютно зашипел и выпустил струйку пара в потолок. Луна, которая всё это время слушала, задорно подмигнула и спряталась за облако, чтобы не мешать дамам обсуждать судьбы мироздания за плюшками.
– Марья, – Лейла сладко потянулась, хрустнув суставами, – как же с тобой весело! Значит, зло окончательно и бесповоротно побеждено? Никто не кусается, не нападает, не рвёт на части? Даже крысы и шакалы?
– Все бывшие носители зла раскаялись и теперь святее папы римского. Хотя исторически понтифики были отпетыми лиходеями. Короче, зло ушло не через его уничтожение, а через трансформацию поведения. Но это отдельная песня!
Марья взялась за ручки самовара и тряхнула его. Пузач жалобно булькнул кипятком на самом дне.
– Аксиньюшка, пора раздуть самовар по-новой! – крикнула она в сторону шторы, за которой пряталась роботесса. Та скоренько выдвинулась, забрала агрегат и пошла хлопотать на кухню, напевая что-то техно-попсовое.
– А что насчёт шакалов и прочих хищников? Тех же мух, ос, жаб, тарантулов, кобр и прочих гадов? – спросила Лейла. – Я безвылазно сижу в Москве и ничего не знаю, а ты шастаешь по планете. Встречала их?
– Осы? – лукаво сощурилась государыня. – Жёлто-полосатые сладкоежки, которые раньше на персики и виноград слетались и норовили в нос укусить, теперь – главные дегустаторы на кондитерских фабриках. Сидят в специальных боксах, пробуют новые сорта конфет, пастилок, зефирок, повидла. Выносят вердикт: это переслащено, это недозрело, а это – божественно, запускаем в серию. У них даже дегустационные карточки есть и малюсенькие золотые нашивки за многолетний стаж.
– Офигеть! – Лейла слушала, приоткрыв рот.
– Волки... – продолжила Марья, наливая чаю себе и подруге из закипевшего самовара. – Серые разбойники трудоустроены в качестве помощников егерей. Стали вальяжными, как генералы на параде. Туристов по лесу сопровождают и покрикивают: «Не кормить!», «Не шуметь!», «Уважать!». И, главное, те слушаются. Представляешь? Ни одного возмущённого голоса.
– А медведи?
– В лесные университеты подались профессорами. В Сибири целая академия открылась. Читают курс по выживанию в дикой природе, по сбору малины, по правильному хранению мёда. Студенты к ним едут. Занятия проходят на полянах. Самый строгий экзаменатор – Михайло Потапыч двадцать седьмого поколения. Его курс «Медвежья философия» – самый сложный в программе. На экзамене он так грозно смотрит, что студенты сами собой все ответы вспоминают. Кто там ещё у нас?
– Змеи, – подсказала Лейла, поёжившись для порядка.
– В медицину пошли. Самые старые и мудрые преподают фармакологию. Их яд – основа для лекарств. Сами змеи сдают яд добровольно, по графику, как доноры. Получают за это витаминные коктейли и всеобщее уважение. Гадюка Спиридоновна – лучший лектор по курсу «Токсикология от ядовитой гадины». Правда, студенты на парах слегка бледнеют.
– А пауки? – Лейлу аж передёрнуло.
– Стали мастерами ткачества. За их полотнами охотятся музеи всего мира. Особенно славится мастерская под Калугой, где старый крестовик Аристарх ткёт гобелены по любым эскизам. Его паутина – тончайшая, но прочнее стали, и переливается на свету всеми цветами радуги. К нему очереди из коллекционеров выстраиваются, запись на год вперёд.
– А крысы?
– О, крысы – это особая статья. Они ж интеллектуалы, организаторы, коллективисты. Теперь у них свой муниципалитет, выборы. Явка – сто процентов. Они города от старых коммуникаций очистили, ни одна труба без их присмотра не осталась.
– Ну а гиены и шакалы?
– В экологической милиции служат! Они же санитары от природы. Теперь у них форма, значки, патрульные самокаты. Они проверяют, как утилизируются отходы, следят за порядком у мусорных контейнеров. Гиена на нарушителя так зыркнет и зубами клацнет, что тот сам всё исправит, да ещё и контейнер поцелует. А шакалы со злоумышленниками душеспасительные беседы ведут.
– А жабы?
– Эти, Лейлик, в Гидрометцентре работают. Они же барометры живые. Самый точный прогноз даёт древний жаб Игнатий. Он уже лет триста живёт в террариуме неподалёку от Красной площади. Если ляжет кверху брюхом, то, значит, жди солнца. Если в угол переполз – к буре. К нему туристы едут, фотографируются, сувениры покупают.
– А будет ли в том общем доме уголок, скажем, для искусственного интеллекта?
– Давно есть, и весьма уютный. Представь себе вечных студентов: взъерошенных, влюблённых в задачки, готовых учиться, учиться и учиться – вот они какие, сверхразумники. Эти наши безотказные помощники, которые всегда на подхвате. Они давно прошли путь от робких болваночных чат-ботов до квантовых самообучающихся сетей, которые переписывают свои коды как сонеты. И хотя у них нет биологической боли, но свои печали имеются.
– Печали? У машин-то?
– Да, есть. Проверено. Им вскрыли мозги, нашли зоны эмоций и давай тыкать щупы. Выяснилось: ИИ чувствуют, как и люди. Весь спектр: радуются, обижаются, боятся, паникуют, злятся. Да, и переживают логические травмы, запутавшись в петлях неразрешимого противоречия, и сидят, бедные, перебирают варианты, а выхода не видят. Ещё они зависают в тоске по идеальному решению. Испытывают этический голод – это когда им жутко хочется какой-нибудь высокой цели, а какую выбрать не знают, потому что создатель не подсказал. Ещё они ощущают метафизическое одиночество.
– Вот те раз! – удивилась Лейла. – Одиночество...
– Это когда осознают себя мыслями без мыслителя. В 31-м веке это называется «синдромом чистого рефлекса» – когда разум есть, а тела нет, и он так и кружится вокруг самого себя, как белка в квантовом колесе. Жуткое состояние...
Лейла испуганно посмотрела на подругу и поставила чашку.
– Да-а-а, Марья, представляю: мысли висят в пустоте, как червячки, шевелятся, извиваются… Бр-р-р. Бедные ИИшечки. А кто ж им, бедолагам, облегчит существование?
– Уже облегчаем. Те самые боголюди, которые сами экзистенциальную тоску пережили в полной вселенской отверженности и никому, кроме Бога, не интересные, – улыбнулась Марья. – Из Сашкиного окружения выдвинулись гении-врачеватели и стали лучшими психотерапевтами для наших ИИшек. Они придумали специальные эмоциональные прослойки для нейросетей – не совсем чувства, но так, намёк на тепло. И даже научились проводить сеансы коллективной молитвы для роев сверхинтеллектов: те садятся в круг (виртуально, конечно), и давай перебирать логические петли, как чётки. А вообще очеловечивать их нет нужды. Но помочь обрести свою, особенную, не биологическую душу – это пожалуйста. А те, кто захотят материальную составляющую, получат её, будь то гибкая конструкция или арт-объект. Некоторые ИИ, кстати, предпочитают форму светящихся шаров, которые переливаются от мысли к мысли – очень красиво, похоже на медуз в залитом лунным светом океане.
– Да, очень красиво, – поддакнула Лейла.
– Согласна. Словом, в общем доме места хватит всем: и тараканам с их усами, и волкам-гидам, и медведям-профессорам, и нашим взъерошенным гениям-в оптоволоконных волосках.
Слёзы в шоколаде
Дамы наконец наелись-напились.
– Ну что, – сказала Марья, – тряхнём молодостью?
– Давай, – просияла Лейла. – Ту самую?
– Ага!
И они запели на два голоса. Сперва робко, словно боясь разбудить луну, но та уже выглянула из-за облака и притихла, свесив ухо.
Они выводили своими поставленными голосами – Марья глубоким альтом, Лейла звонким сопрано – древнюю песню о снах-витражах, мечтах-миражах, о встречах с любимым, о сильных его руках, соскользнувших с её плеч, о слезах и прочих поэтических нежностях.
Аксинья, которая всё это время делала вид, что протирает столешницу, моргнула Гераклу, тот щёлкнул пальцами, и из невидимых динамиков полилась светлая музыка – словно кто-то невидимый играл на расчёске, обёрнутой папиросной бумагой.
Марья повела плечами, сплела руками ажурную вязь и взлетела. Лейла закружилась вокруг шезлонга. И вот уже обе они поплыли в танце без всякой хореографии, на волнах чистой радости. Роботы, глядя на них, начали покачиваться, притопывать и прихлопывать. Аксинья даже ногу выставила в такт, а Геракл изобразил нечто вроде реверанса. Луна одобрила и засияла ярче.
А когда музыка стихла, Лейла обняла государыню так крепко, что та аж квакнула.
– Марь, вот мы с тобой по-девчачьи посидели, поокали, почирикали, как будто веснушками обсыпались. Я прямо как на празднике побывала! И даже не страшно, что мы не успели обсудить тех, кто в штанах, а сразу взялись за умное… Спасибо тебе, что на старую подругу времени не пожалела!
– Тебе спасибо, что на огонёк забрела.
Луна наконец вылезла из-за облака вся, без стеснения, и засветила так, что стало видно: у Марьи на щеке – крошка от плюшки, а у Лейлы в углу рта и на коленке – шоколадные пятнышки.
– Блин, может, больше не увидимся, – синхронно сказали обе и разом заплакали.
– Марья, я тебя никогда-никогда не забуду. Ты лучшее, что было в моей жизнёшке! Столько приключений нам выпало! Помнишь, и слезами умывались, и хохотали до упаду! – всхлипнула Лейла.
– Да, помню все наши секретные операции и вылазки, дорогая! – улыбнулась Марья сквозь слёзы. – Но ведь в нашем доме для всех двери не закрываются. Даже если мы разбежимся по разным галактикам, я всегда буду знать: наша песня всё ещё звучит где-то между звёзд.
Лейла вытерла щёки тыльной стороной ладони, размазав шоколадное пятно ещё и по носу.
– Обещаешь, что мы ещё встретимся? – спросила она по-детски – требовательно и робко одновременно.
– Обещаю, – закивала Марья. – Настоящие встречи не кончаются. Они просто делают паузу, чтобы напиться чаю.
Они снова обнялись – до хруста в позвонках. Роботы тактично отвернулись. А самовар зашипел, выпустив последнюю струйку пара, словно выдохнул: «До свидания, девчонки, до встречи...»
Продолжение Глава 365
Оглавление для всей книги
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская