Катька приехала в воскресенье, без предупреждения, с большой клетчатой сумкой.
Антонина Матвеевна как раз доставала хлеб из печи, когда хлопнула калитка. Она услышала шаги по скрипучим доскам крыльца и сразу поняла: дочь. Никто другой так не ходит, вразвалочку, будто земля под ногами мягкая.
– Мам, открой. Руки заняты.
Антонина поставила хлеб на доску, вытерла руки о фартук и пошла открывать. Не торопясь.
Катька стояла на пороге в новой шубке, светло-коричневой, с белым воротником. Сумка у ног. Щёки красные от мороза, ресницы заснеженные, и улыбается, как будто ничего не было. Как будто не три месяца молчания, не два письма без ответа.
– Здравствуй, мама.
– Здравствуй. Заходи, не студи.
Антонина отступила в сторону. Катька подхватила сумку и прошла в дом, огляделась, потянула носом.
– Хлеб печёшь? Вкусно пахнет.
– Пеку.
– А Витька где?
– Спит ещё. Воскресенье.
Катька кивнула и повесила шубку на крючок у двери. Под шубкой оказался хороший свитер, голубой, городской. Антонина посмотрела на этот свитер и ничего не сказала.
– Садись, чаю налью.
– Налей.
Они сели за стол, и Антонина поставила чайник на плиту. Газовую плиту поставили три года назад, но она всё равно иногда скучала по керосинке, по тому, как та шипела и грела сразу и руки, и всё вокруг. Газ грел быстро и как-то деловито.
Катька сложила руки на столе и смотрела в окно. За окном был двор, и сарай, и старая яблоня без листьев, вся белая от инея.
– Ты надолго? – спросила Антонина.
– Поговорить приехала.
– О чём?
– Мам. Дай чаю сначала выпить.
Антонина поставила перед ней кружку. Чашки у неё были разные, не в наборе, каждая своя история. Эту, в мелкий синий цветочек, она купила на рынке в пятьдесят девятом году, когда ездила к сестре в Орёл. Сестра давно умерла, а кружка жила.
– Хлеб будешь?
– Буду, если свежий.
– Только что вынула.
Антонина отрезала ломоть, положила на тарелку, поставила рядом масло в блюдечке. Катька намазала, откусила, зажмурилась.
– Вот это хлеб. У нас в булочной такого нет.
– Знаю.
Помолчали. Антонина слышала, как тихо в доме. Витька спит крепко, он всегда спал крепко, с самого младенчества. Принесут его, бывало, на руках уже сонного, положишь, и он не шелохнётся до утра.
– Мам, я замуж выхожу, – сказала Катька.
Антонина подняла глаза.
– Когда?
– В марте. Он хороший человек. Геолог, из Новосибирска. Мы познакомились в прошлом году, летом, на практике у них. Он серьёзный. Уже квартиру дали ему, двухкомнатную.
– Хорошо, – сказала Антонина.
– Мам, я Витьку забрать хочу.
Тишина. Чайник начал шуметь, ещё не закипел, только первый шум, предварительный.
– Зачем? – спросила Антонина.
– Как зачем? – Катька посмотрела на неё с лёгким удивлением, как будто вопрос был глупый. – Он мой сын.
– Он твой сын был и три года назад, когда ты его мне оставила.
– Мам.
– И два года назад. И год.
– Мам, я тогда не могла. Ты же знаешь. Я одна была, комната в общежитии, работа посменная. Куда я его? Ты сама говорила: оставь пока у меня.
– Пока. Это слово слышишь? Пока.
Катька взяла кружку обеими руками, грела ладони.
– Я слышу. Вот «пока» и кончилось. Теперь у меня есть всё: муж, квартира, работа нормальная. Он к ребёнку хорошо относится, я говорила ему про Витьку, он не против.
– Не против. Надо же.
– Мама, не надо так говорить.
– А как надо? Как?
Антонина встала, сняла чайник с огня, хотя он ещё не закипел. Налила кипяток в заварник, поставила. Стояла спиной к дочери.
– Витьке пять лет. Он меня мамой зовёт.
– Ба, – поправила Катька тихо. – Бабушка. Он же знает.
– Знает. Но зовёт мамой.
Катька помолчала.
– Это неправильно.
– Неправильно, – согласилась Антонина. – Много чего неправильно. Только переделывать поздно.
– Не поздно. Дети быстро привыкают. Ему пять лет, он всё поймёт. Объяснить просто надо.
Антонина обернулась.
– Объяснить. Это ты умеешь, объяснять. Ты мне три года объясняла, что скоро заберёшь. Весной заберёшь. Летом заберёшь. Как устроишься. Как получше будет.
– Мам, ну что теперь, прошлое поднимать?
– А что поднимать? Настоящее? Настоящее вот оно: спит мальчик, пяти лет, который три года со мной живёт. Я его в садик вожу. Я его кормлю. Я его, когда болел в том году, месяц не спала. Я.
– Мама. – Катька тоже встала. – Я тебе благодарна. Правда. Ты меня вырастила, и его помогла. Но он же мой сын. Я имею право.
– Имеешь, – сказала Антонина. – Имеешь право. Только я тебя не отдам.
Они смотрели друг на друга через стол.
– Как это не отдам?
– Вот так. Не отдам.
– Мама, это незаконно. Он записан на меня. Если я в суд...
– Иди в суд.
Катька смотрела на мать с растерянностью, которая только сейчас появилась на её лице. Как будто не ожидала этого. Как будто думала: приеду, скажу, мать поплачет, поохает, и отпустит.
– Ты не понимаешь, что говоришь.
– Понимаю. Иди в суд, судись. Только сначала подумай: что Витька скажет? Когда его спросят, где хочет жить.
– Он ребёнок. Его не будут спрашивать.
– Пятилетнего нет. А там посмотрим.
Катька опустилась обратно на стул. Взяла кружку, поставила. Взяла снова.
– Мам. Ну как так можно. Я же не чужая.
– Не чужая. Ты моя дочь. Только он мне тоже не чужой.
– Но он мой ребёнок.
– Катя. – Антонина вздохнула и тоже села. – Ты его родила. Это правда. Но ты его не растила. Три года. Это много. Он не помнит тебя почти. Ты приезжала три раза. Три раза за три года, Катя.
– Я приезжала чаще.
– Два раза на Новый год и один раз летом. Три раза.
Катька молчала.
– В прошлом году, на его день рождения, ты позвонила на почту. Я специально пошла с ним, чтоб он сам трубку взял. Помнишь, что он потом сказал?
– Что?
– Спросил: это тётя звонила? Та тётя, которая подарила машинку?
Катька закрыла глаза.
– Он не знает, кто ты, Катя. Вот в чём вопрос.
Долго молчали. Антонина смотрела на хлеб на доске. Хороший получился, ровный, с румяной коркой. Витька обожал пятку, всегда просил отрезать пятку.
– Ты не дашь мне его, – сказала наконец Катька. Не вопрос, просто сказала.
– Я не дам его вот так. Взять и увезти. Нет.
– А как?
– Не знаю. – Антонина налила себе чаю. – Не знаю пока. Думать надо.
– Что тут думать. Он мой сын.
– Катя, перестань это повторять. Я слышу. Но от слов ничего не меняется.
Скрипнула дверь в комнате. Потом ещё раз. Шаги: мелкие, тихие, человек идёт осторожно, чтоб не разбудить.
Витька появился в дверном проёме: волосы встрёпанные, на щеке след от подушки, в руке машинка красная, с которой спал. Посмотрел на Антонину. Посмотрел на Катьку. Поморгал.
– Баба Тоня, там кто-то чужой сидит.
Катька вздрогнула. Не сильно, но Антонина заметила.
– Это не чужой, – сказала Антонина ровно. – Это мамина Катя. Помнишь, я тебе рассказывала? Тётя Катя приехала в гости.
– Тётя Катя, – повторил Витька. Посмотрел на неё без особого интереса. – А ты надолго?
– Не знаю ещё, – сказала Катька. Голос у неё был странный. Ровный, но что-то под ним дрожало.
– Ладно. – Витька подошёл к Антонине, встал рядом, опёрся на её колено. – Баба Тоня, а хлеб уже готов?
– Готов. Сейчас отрежу.
– Пятку дай.
– Дам. Иди умойся сначала.
– Холодно умываться.
– Я тёплой налью. Иди.
Витька потопал в сторону умывальника, всё ещё держа машинку. Катька смотрела ему вслед. Долго смотрела.
– Он похож на Андрея, – сказала она тихо.
– Похож. Лоб такой же.
– Где Андрей сейчас, не знаешь?
– Не знаю. И знать не хочу.
Катька кивнула.
Они сидели и ждали, пока Витька придёт умытый, пока Антонина отрежет ему пятку, намажет маслом, даст кружку с чаем. Витька устроился на своём месте, сбоку от Антонины, и начал есть. Иногда поглядывал на Катьку. Без страха, просто с интересом, как глядят на малознакомых людей.
– Ты в Новосибирске живёшь? – спросил вдруг.
Катька посмотрела на него.
– Да. Откуда знаешь?
– Баба Тоня говорила. Там холодно?
– Холодно. Холоднее, чем здесь.
– У нас тоже холодно. Вчера мороз был, я в валенках ходил. – Он показал в угол, где стояли валенки, маленькие, серые, с калошами. – Вот такой мороз. Пар шёл.
– Я видела, – сказала Катька.
– Ты когда приехала?
– Сегодня. Ночью.
– Ночью? – Витька посмотрел с уважением. – Темно было?
– Темно.
– Я темноты не боюсь, – сообщил он серьёзно. – Раньше боялся, а теперь нет. Баба Тоня научила.
– Как научила?
– Говорит: темнота тебе ничего не сделает. Темнота просто не видит. Она слепая.
Катька чуть улыбнулась.
– Умная у тебя баба.
– Умная, – согласился Витька и снова занялся хлебом.
Антонина слушала этот разговор и чистила картошку. Руки делали своё дело, а она думала. Думала о том, что Катька смотрит на мальчика так, как смотрят на что-то, что потерял и нашёл, и не знаешь теперь, твоё это или нет. С жадностью и со страхом одновременно.
– Ещё хлеба? – спросила Антонина.
– Нет, спасибо. – Катька убрала руки на колени. – Я пойду, наверное.
– Куда? Ты же только приехала.
– Мне надо. Автобус в три.
– До трёх ещё долго. Оставайся, пообедаем.
Катька посмотрела на неё. Потом на Витьку.
– Ладно.
– Витька, иди оденься, погуляй во дворе, – сказала Антонина. – Мы с тётей Катей поговорим.
– О чём?
– О взрослом. Иди.
Витька слез со стула, поставил кружку, подобрал машинку и пошёл за курткой. Он не капризничал никогда, когда говорили «иди», это тоже было его особенностью, хорошей.
Когда за ним закрылась дверь, Антонина отложила картошку.
– Катя. Я тебя понимаю.
Катька смотрела в окно.
– Правда понимаю. Ты молодая была, одна, страшно было. Я не осуждаю. Только ты пойми и меня.
– Ты его любишь, – сказала Катька.
– Люблю.
– Я тоже люблю. Просто... по-другому. Потому что не было рядом.
– Знаю.
– Это нечестно, мам. То, что ты говоришь. Что я в суд иди. Ты же знаешь, я не пойду в суд против тебя.
– Знаю.
– Так что мне делать?
Антонина помолчала. За окном был виден Витька: он вышел во двор и теперь стоял у яблони, что-то рассматривая в снегу. Может, следы птиц. Он любил следы, всегда спрашивал, чьи.
– Приезжай чаще. Вот что делай.
– Я приеду. Но я хочу, чтоб он жил со мной.
– Катя. Смотри на него.
Катька посмотрела в окно.
– Смотри. Вот он стоит. Ему хорошо здесь. У него садик, у него друзья, у него вот эта яблоня и вот этот двор. У него всё своё. Ты его возьмёшь, привезёшь в чужой город, к чужому дяде, в чужую квартиру. Что будет?
– Привыкнет.
– Может. А может, нет. Дети разные.
– Но он будет с матерью.
– С матерью, которую он не знает.
Катька резко обернулась.
– Мама.
– Что? Это правда. Ты только что слышала: темнота слепая, баба Тоня научила. Не мама. Баба Тоня. Три года он рос, и всё, что у него есть, это здесь. Ты хочешь взять его и унести, как вещь из сундука.
– Это жестоко, мама. Это очень жестоко с твоей стороны.
– Жестоко, – согласилась Антонина. – Но это правда. А правда иногда жестокая.
Помолчали долго.
Витька нашёл что-то в снегу, поднял, рассматривал. Потом побежал к крыльцу. Влетел в дом, щёки красные, в руке держал что-то.
– Баба Тоня! Тётя Катя! Смотрите!
Он раскрыл ладонь. Там лежало маленькое птичье пёрышко, серое, в снежинке.
– Пёрышко нашёл. Чьё, как думаете?
– Синицы, – сказала Антонина. – Они у нас зимуют. Видишь, серое с жёлтым?
– Жёлтого нету.
– Есть, вот, по краю. Смотри внимательно.
Витька наклонил голову, смотрел. Потом посмотрел на Катьку.
– Ты видишь?
Катька наклонилась к его ладони.
– Вижу. Маленькое совсем.
– Я его сохраню. – Витька бережно положил пёрышко в карман. – Баба Тоня, можно в коробку положить? В ту, где пуговицы?
– Можно. Только пуговицы не рассыпь.
– Не рассыплю. – Он умчался.
Катька смотрела на дверь, за которой он исчез.
– Он добрый, – сказала она.
– Добрый. В тебя.
Катька посмотрела на мать с удивлением.
– В меня?
– В тебя. Ты тоже такая была. Всё собирала: камушки, стёклышки. У тебя на подоконнике стоял целый ряд.
Катька чуть улыбнулась. Улыбка была невесёлая, но настоящая.
– Я помню.
– Ты хорошая, Катя. Я не говорю, что плохая. Просто так получилось.
– Плохо получилось.
– Плохо. Но не смертельно.
Катька смотрела в стол.
– Мам. А если я буду приезжать? Часто. Раз в месяц, скажем. И он привыкнет. И тогда, через год, через два...
– Поговорим тогда, – сказала Антонина.
– Ты согласна?
– Я не согласна и не не согласна. Я говорю: приезжай, пусть привыкает, а там посмотрим. Человек не посылка. Его нельзя просто так переслать по адресу.
Катька кивнула. Медленно, как будто каждый кивок чего-то стоил.
– Ладно.
– И Новосибирска своего привози. Пусть я посмотрю, что за человек.
– Он хороший.
– Это ты говоришь. Я своими глазами хочу.
– Мама. Ты его экзаменовать будешь?
– Не экзаменовать. Смотреть. Это разные вещи.
Катька помолчала и вдруг тихо засмеялась.
– Ты всегда такая была.
– Какая?
– Упрямая. Папа говорил: с Тоней не спорь, Тоня всегда права.
– Папа умный был мужик, – сказала Антонина серьёзно. – Земля ему пухом.
Снова замолчали. Но теперь тишина была другая. Не та, первая, натянутая, как верёвка перед тем, как лопнет. Другая. Более тёплая.
Витька вернулся с коробкой, той самой, деревянной, в которой Антонина хранила пуговицы, крючки, всякую мелочь. Поставил на стол, открыл.
– Вот тут положу. – Он устроил пёрышко между большой пуговицей от пальто и маленьким стеклянным шариком. – Чтоб не помялось.
– Правильно, – одобрила Антонина.
– Тётя Катя, посмотри, как красиво.
Катька наклонилась над коробкой.
– Красиво. Это что, стекляшка?
– Шарик. Баба Тоня дала. У неё много было, она делилась.
– Откуда у тебя шарики, мам?
– С войны ещё. Привезли нам когда-то. – Антонина не стала объяснять подробнее. – Ты оставайся обедать, Катя. Я борщ сварю.
– Оставайся, – подхватил Витька. – Борщ хороший, я всегда две тарелки ем.
Катька смотрела на него.
– Ладно, – сказала она. – Останусь.
Витька кивнул, как будто это было само собой разумеется, и понёс коробку обратно. Антонина встала, начала перебирать овощи. Катька сидела за столом и смотрела в окно на белый двор, на яблоню в инее, и молчала.
– Мам, – позвала она через какое-то время.
– Что?
– Ты не думай. Я не приехала забрать и уехать. Я приехала поговорить.
– Я знаю.
– Откуда?
– Ты всегда сумку большую берёшь, когда надолго. А когда на один день, берёшь маленькую. У тебя сумка маленькая.
Катька засмеялась, уже нормально, по-настоящему.
– Мама. Ты всё замечаешь.
– Мать. Должна замечать.
Потом они варили борщ вместе. Катька резала капусту и говорила о Новосибирске, о своей работе в проектном бюро, о том, как там зима суровая, но люди хорошие. Антонина слушала и помешивала. Витька крутился рядом, иногда забегал проверить что-то своё, убегал обратно.
За обедом Витька сидел между ними. Ел борщ, прихлёбывал, потом вдруг сказал:
– Тётя Катя, а ты ещё приедешь?
– Приеду, – сказала Катька.
– Когда?
– Скоро.
– На Новый год?
– Постараюсь.
– Хорошо. – Он снова занялся борщом. – Баба Тоня, можно ещё?
– Можно.
Антонина налила ему ещё, поставила тарелку. Посмотрела на дочь. Катька смотрела на мальчика и в глазах у неё было что-то такое, что Антонина узнала. Потому что сама смотрела так же. Три года назад, когда Катька привезла его, маленького, молчаливого, в пальтишке не по размеру. Смотрела и думала: вот оно. Вот моё.
– Сладкое будете? – спросила Антонина.
– Что есть? – спросил Витька.
– Варенье смородиновое. Баранки.
– Баранки! – Витька оживился. – Мягкие?
– Вчерашние, не совсем мягкие.
– Я люблю жёсткие. Ими удобно чай размешивать.
Катька засмеялась.
– Витька, так нельзя.
– Почему?
– Баранки в чай не макают, это некультурно.
– Баба Тоня макает, – возразил он невозмутимо.
Антонина сделала вид, что не слышала. Встала за баранками.
– Баба Тоня тоже иногда делает, что нельзя, – сказала Катька. – Ей можно, она старшая.
– А когда я вырасту, мне тоже можно будет?
– Когда вырастешь, тебе всё можно будет.
– Всё-всё?
– Почти всё.
– А неприятное тоже?
– Что значит неприятное?
– Ну, вот баба Тоня говорит: надо делать, что неприятно. Уколы там, зубной врач. Она говорит: когда вырастешь, сам будешь решать.
Катька посмотрела на Антонину.
– Правда говорит, – подтвердила Антонина. – Но это не скоро ещё.
– Скоро, – убеждённо сказал Витька. – Мне уже пять. Это много.
Они пили чай с баранками, и Витька действительно макал баранку в чай, и никто больше не говорил, что это некультурно. Антонина смотрела на них двоих: на дочь с её городским свитером и усталыми глазами, на мальчика с румяными щеками и пёрышком в кармане. Думала о том, что жизнь редко складывается так, как хочешь, а складывается так, как получается. И это не всегда плохо.
– Катя, – сказала она. – Ты напиши адрес. Новый.
– Напишу.
– И телефон, если есть.
– Телефон пока нет. К весне обещают провести.
– К весне напишешь.
– Напишу.
Витька слез со стула, потопал к окну, прижался носом к стеклу.
– Снег идёт, – объявил он. – Большой снег.
Антонина подошла, встала рядом. За окном и правда шёл снег, крупный, медленный, ложился на яблоню, на крышу сарая, на старые доски крыльца.
– Красивый, – сказала Катька за спиной.
– Красивый, – согласился Витька.
Антонина смотрела на снег и думала, что ничего ещё не решилось. Ничего. Будет март, будет новый человек из Новосибирска, будут разговоры, может, трудные. Будет много всего. Но сейчас был вот этот снег, и вот этот мальчик рядом, и дочь за столом, которая держала кружку с чаем обеими руками, как держат что-то хрупкое.
– Витька, – сказала Антонина. – Иди принеси хлеб, я отрежу на вечер.
– Зачем на вечер?
– Тётя Катя у нас ночует.
Витька посмотрел на Катьку.
– Ночуешь?
– Ночую, – сказала Катька.
– Хорошо. – Он кивнул серьёзно, как будто принял решение. – Тогда я покажу тебе свои машинки. У меня их шесть штук.
– Шесть? Это много.
– Очень много. Идём?
– Идём.
Витька потянул её за руку, и она встала, и они пошли в комнату. Антонина слышала, как мальчик говорит что-то быстро, как называет каждую машинку по имени, как Катька переспрашивает, смеётся.
Антонина убрала со стола, вымыла тарелки, поставила хлеб на доску. Отрезала краюху, накрыла полотенцем на ночь. Всё, как всегда.
Потом вышла к ним, встала в дверях. Витька сидел на полу, вокруг машинки, и объяснял что-то Катьке. Катька сидела рядом на корточках, слушала, кивала. Волосы у неё выбились из-под заколки, упали на щёку, и она не убирала.
Антонина стояла и смотрела. Долго стояла.
Потом тихо пошла ставить чайник. На всякий случай.
Той ночью, когда Витька уснул и Катька лежала на раскладушке в большой комнате, Антонина долго не спала. Слушала, как скрипит дом на морозе, как тихо, как далеко на станции гудит поезд.
Думала: вот оно, значит, как бывает. Растишь дочь, растишь её, а она вырастает и уходит. Это правильно. Так и должно быть. Потом приходит другая жизнь, маленькая, кричащая, беспомощная, и ты растишь снова. И это тоже правильно. А кому что достанется в итоге, одному богу известно. Но, может, не надо торопить.
Утром Витька встал раньше всех. Прибежал к ней, потормошил за плечо.
– Баба Тоня. Баба Тоня, тётя Катя ещё тут?
– Тут, спит.
– А можно я тихонько посмотрю?
– Зачем?
– Просто так.
– Иди, только не буди.
Он ушёл на цыпочках. Антонина лежала и слышала, как он тихо-тихо открыл дверь, постоял, закрыл.
Потом прибежал обратно.
– Спит. Она красивая, когда спит.
– Красивая, – согласилась Антонина.
– Баба Тоня, а она правда приедет на Новый год?
– Постарается.
– Пусть постарается. – Он помолчал. – А то скучно одним.
– Одним? Мы же с тобой вдвоём.
– Ну, нас двое. Но всё равно скучно немного. Хочется, чтоб больше людей.
Антонина погладила его по голове.
– Будет больше. Подрастёшь, вот увидишь.
Он кивнул, поверил. Лёг рядом, пристроился под её руку, как делал всегда с тех пор, как научился ходить.
Снег за окном лежал чистый, нетронутый, и яблоня в нём была белая, как в цвету.
Может, у каждого из нас есть такой вот зимний двор, и яблоня, и пёрышко в кармане, и кто-то, кто ждёт тебя утром.