— Руки-крюки! Ничего доверить нельзя! — резкий голос Анны Захаровны перекрыл гул застолья. — Даже на стол подать по-человечески не умеет.
Салатница с оливье выскользнула из рук так неожиданно, что Наташа не успела перехватить тяжелый хрусталь. Блюдо с глухим стуком опустилось на край стола, чудом не разбившись. Пара ложек салата всё же шлепнулась на белоснежную ткань. Жирное майонезное пятно начало медленно расползаться.
Наташа замерла, чувствуя, как перехватывает дыхание. Она подняла глаза и встретилась со взглядом свекрови. Анна Захаровна сидела во главе стола, выпрямив спину. Вокруг суетились приглашенные ею гости — двоюродные тетки мужа, дальние родственницы из пригорода, соседка по лестничной клетке.
Весь вечер Наташа крутилась между кухней и залом, как заведенная. Подай горячее, принеси чистые вилки, нарежь еще хлеба. Муж Павел сидел рядом с матерью и благодушно кивал, когда гости нахваливали угощение. Никто даже не вспомнил, что у плиты с самого рассвета стояла Наташа, а свекровь приехала за час до застолья, чтобы лично расставить тарелки и сделать невестке пару замечаний о пыли на подоконнике.
— Я сейчас застираю, Анна Захаровна, — тихо сказала Наташа, судорожно комкая в руках кухонное полотенце. Усталость последних дней навалилась свинцовой тяжестью.
— Застирает она! Скатерть бельгийская, подарок! — голос свекрови начал набирать обороты, переходя в визгливые ноты. Она обвела взглядом притихших гостей. — Вот скажите мне, за что моему Павлуше такое наказание? Ни уюта создать, ни гостей принять. Пришла на всё готовое и только портит!
Павел опустил глаза и вдруг очень заинтересовался экраном своего телефона, старательно делая вид, что его тут нет. Наташа перевела умоляющий взгляд на мужа, но тот даже не пошевелился, только нервно смахнул невидимую крошку со стола.
В дальнем углу сидела Вера Николаевна — мама Наташи. Она пришла поздно, тихо поздоровалась, поставила свой фирменный яблочный рулет, который свекровь тут же брезгливо отодвинула к салфеткам со словами «у нас тут бисквит заказан», и весь вечер молчала. Вера Николаевна всегда была женщиной скромной и в дела молодых старалась не лезть.
— Я случайно, правда, — попыталась оправдаться Наташа, протягивая руку к испачканной ткани.
И тут произошло то, чего не ожидал никто. Анна Захаровна, тяжело задышав от раздражения и осознания собственной власти над невесткой, резко схватила свой наполовину полный стакан с минеральной водой. С размаху, почти не целясь, она плеснула воду прямо в лицо Наташе.
Ледяные брызги ударили по щекам, залили глаза, потекли за воротник праздничной блузки. Наташа судорожно вдохнула воздух, моргая от шока.
— Вон отсюда, тебя здесь никто не звал! — рявкнула свекровь. — Глаза б мои тебя не видели, приживалка неблагодарная! Иди на кухню и не позорь нас!
Наташа стояла ни жива ни мертва. Вода капала с подбородка, волосы прилипли к лицу. Она ждала, что сейчас Паша вскочит, что он остановит мать, что хоть кто-то из этих людей скажет слово в ее защиту. Но гости стыдливо отводили глаза, а муж просто втянул голову в плечи и продолжил смотреть в потухший экран смартфона. Это был конец. Точка невозврата.
Скрип отодвигаемого стула прозвучал в повисшей тишине как выстрел.
Вера Николаевна резко поднялась со своего места. Она не суетилась, не искала салфетки. Она смотрела на обидчицу своей дочери так спокойно и тяжело, что Анна Захаровна вдруг невольно поежилась.
— Я свою дочь одна подняла, выучила и ни копейки ни у кого не попросила, — голос Веры Николаевны звучал негромко, но в нем звенел такой металл, от которого у гостей мурашки побежали по спинам.
Она сделала небольшую паузу, глядя прямо в бегающие глаза сватьи.
— Она в этот дом вошла не приживалкой, а полноправной хозяйкой. Потому что квартиру эту от порога до балкона купила я. А значит, уходить отсюда прямо сейчас будете вы.
Свекровь открыла рот. Она набрала в грудь воздуха, чтобы разразиться привычной тирадой, но слова застряли в горле. Ее лицо вытянулось, приобретая жалкое, растерянное выражение. Она перевела дикий взгляд на сына.
— Паша... — выдавила она сдавленно. — Паша, что она несет? Какая квартира? Ты же говорил, что вы в ипотеку... Что ты сам...
Павел вжался в стул. Лицо его осунулось. Он мял в руках салфетку, не решаясь поднять глаза на мать.
— Мам, ну... мы просто решили не говорить, чтобы тебя не расстраивать, — пробормотал он себе под нос. — Вера Николаевна свои сбережения отдала, дачу продала бабушкину... Оформили на Наташу до брака. Я просто ремонт тут делал.
Воздух в зале словно сгустился. Тетки переглядывались, соседка потихоньку начала отодвигаться от стола. Весь авторитет Анны Захаровны, которая два года рассказывала знакомым, как ее сын-добытчик привел жену-бесприданницу в свои хоромы, рухнул в одну секунду.
— Собирайте вещи, Анна Захаровна, — так же ровно продолжила Вера Николаевна, не обращая внимания на жалкий лепет зятя. — Праздник окончен. И чтобы впредь ноги вашей не было в доме моей дочери, пока вы не научитесь с ней разговаривать. Наташа, иди в ванную умойся и переоденься, простудишься.
Наташа смотрела на мать во все глаза. Эта маленькая, тихая женщина, которая всегда уступала и сглаживала углы, сейчас возвышалась над столом как несокрушимая скала. Наташа вдруг почувствовала, как спадает невидимый ошейник, который она сама на себя надела из ложного чувства долга. Она расправила плечи, кивнула матери и ушла в ванную.
Пока она вытирала волосы жестким махровым полотенцем, из коридора доносился приглушенный шум: скрип половиц, шепотки, торопливое шуршание курток. Гости спешно расходились, стараясь не смотреть друг другу в глаза. В прихожей хлопнула входная дверь. Анна Захаровна ушла не молча — напоследок она громко заявила, что ноги её больше не будет в этом доме, и велела сыну идти за ней.
Но когда Наташа вернулась в комнату в сухой одежде, за столом сидела её мама, невозмутимо нарезая яблочный рулет, а из кухни появился Павел. Он держал в руках надкусанный кусок буженины. Вид у него был помятый, но на лице читалось явное облегчение.
— Наташ... мам... ну вы это, извините, — начал он, глядя в пол и прожевывая мясо. — Мама вспылила, у нее давление скачет, вы же знаете. Не надо было так жестко с ней при людях. Но хорошо, что она наконец ушла. Мы теперь хоть поживем спокойно.
Наташа медленно подошла к столу. Она посмотрела на мужа, который уже потянулся за чистой вилкой, чтобы продолжить застолье, и впервые в жизни не почувствовала ни жалости, ни желания сгладить конфликт.
— Жестко, Паша? — голос Наташи был спокоен. — Жестко — это когда тебе в лицо водой плещут в твоем же доме. А ты сидишь и прячешь глаза в телефон.
— Ну я растерялся... Зато теперь квартира точно только наша. Мать сюда не сунется. Слушай, а давай ту комнату под кабинет мне переделаем? Раз уж такое дело. Я давно хотел компьютерный стол нормальный поставить.
Вера Николаевна перестала резать рулет и отложила нож.
Наташа перевела взгляд с матери на мужа, который с аппетитом доедал мясо своей матери, попутно планируя, как распорядиться чужими метрами. В этот момент она увидела его настоящим — мелким, трусливым и невероятно удобным самому себе человеком.
— Нет, Паша, — сказала Наташа так легко, что сама удивилась своему голосу. — Кабинета не будет. И «нас» больше не будет.
Павел замер с вилкой у рта.
— В смысле? Ты из-за стакана воды разводиться надумала? Сама же спровоцировала, скатерть испортила!
— Я надумала разводиться из-за того, кто сидел рядом, когда в меня летел этот стакан, — отрезала она. — Иди собирай свои вещи. Твоя мама ушла недалеко, догонишь. Заодно расскажешь ей, кто на самом деле оплачивал этот банкет.
Павел открыл было рот, чтобы возмутиться, но встретился с тяжелым немигающим взглядом Веры Николаевны. Он с грохотом бросил вилку на стол, процедил сквозь зубы что-то невнятное и нервным шагом направился к шкафу с одеждой.
Наташа села рядом с матерью. На столе лежала испорченная скатерть, высились горы грязной посуды. Но дышалось в комнате впервые за долгие годы удивительно легко. Вера Николаевна пододвинула дочери блюдце с рулетом.
— Ешь, — просто сказала она. — Ты с самого утра на ногах. А скатерть эту бельгийскую мы прямо сейчас в мусоропровод выкинем. Вместе со всем остальным хламом.