9 июля 1935 года Чарльз Уоррен поднимался по леднику Ронгбук, думая о погоде. Погода ещё держалась, хотя с юга уже тянуло облачностью. Уоррен прищурился. В нескольких сотнях метров выше третьего лагеря на снегу что-то лежало. Приблизился. Рваная ткань палатки, размётанная ветром, рюкзак и человек на боку, будто прилёг отдохнуть и заснул. На нём был сиреневый пуловер и серые фланелевые брюки.
Уоррен присел на корточки. Тело пролежало здесь больше года. Кто бы ни был этот человек, он был здесь в одиночестве, почти на 7000.
В рюкзаке нашёлся дневник.
Уоррен раскрыл его, пролистал последние страницы. Последняя запись, датированная 31 мая 1934 года, была написана почерком человека, который уже с трудом контролировал руку, но ещё не потерял способности радоваться:
«Снова в путь. Прекрасный день».
«Гонка за химерой»
За три года до этого, зимой 1932-го, в Лондоне умирал мужчина 34 лет. Точнее, ему казалось, что он умирает, и у него были все основания так думать. Лёгочный туберкулёз в те годы звучал почти как приговор. Эффективных антибиотиков против него ещё не было. Санатории, куда отправляли чахоточных, были, по сути, домами ожидания смерти с чистыми простынями и видом на сад.
Мориса Уилсона санаторий не устраивал. Его вообще мало что в жизни устраивало, начиная с самой жизни, которая к 34 годам напоминала не биографию, а черновик, исписанный и перечёркнутый несколько раз.
Он родился в 1898 году в Брэдфорде, Йоркшир. Отец владел текстильной фабрикой. Трое братьев. Средний класс, предсказуемое будущее: семейный бизнес, семья, воскресная церковь. Но в 1916 году, когда Уилсону исполнилось 18, он записался в армию. А дальше западный фронт, ожесточенные бои. Две пули. Левая рука перестала сгибаться. Его отправили домой с медалью.
Медаль давала право на уважение. Рука — постоянную боль. Уилсон отказался от военной пенсии. Непонятно, было ли это гордостью или предчувствием: пенсия означала бы, что он инвалид. А он инвалидом быть не собирался.
Дальше начались десять лет скитаний по миру: Новая Зеландия, Южная Африка, Америка. Жизнь без цели, без профессии, без привязанностей. Левая рука, которая не разгибалась до конца и ныла в непогоду, напоминая о пулемётной очереди, полученной в 1918 году.
Уилсон кочевал по континентам, религиям и женщинам с одинаковой неприкаянностью. И вот теперь туберкулёз, как финальная точка в биографии, которая так толком и не началась.
Но точка не была поставлена.
Каким-то образом Уилсон оказался в кабинете духовного целителя в Мэйфэре (район Лондона), где обычно лечат не тело и не душу, а кошелёк, опустошая его в бутиках и ресторанах. Целитель предложил схему, от которой любой врач бы отмахнулся: 32 дня строгого поста и молитвы. Ни еды, ни лекарств, ни медицинских процедур. Только голод и вера.
Уилсон согласился. Терять было нечего.
35 дней спустя он вышел из этого опыта убеждённым, что исцелился. Боль в левой руке утихла, ощущение приговора исчезло. Он чувствовал себя так, будто ему вернули тело, отнятое болезнью и войной.
И, как любой заново рождённый, он нуждался в миссии.
Идея появилась, пока он восстанавливался. Среди газетных вырезок попалась статья о провале британской экспедиции на Эверест 1924 года. Той самой, с которой не вернулись легендарные Мэллори и Ирвин. Их видели в последний раз идущими к вершине, потом облака сомкнулись, и горы проглотили обоих. Эверест оставался непокорённым. Высочайшая точка планеты ждала человека, который окажется достаточно упрямым, чтобы дойти.
Уилсон решил, что этим человеком будет он.
Он продемонстрирует миру силу молитвы и поста. Поднимется на Эверест один, без экспедиции, без команды альпинистов, без кислорода. Он докажет, что человеческий дух способен преодолеть всё.
Ever Wrest: план, достойный обложки бульварного романа
Морис Уилсон собирался купить самолёт, пролететь тысячи километров от Лондона до Индии, приземлиться (а точнее рухнуть) на нижние склоны Эвереста, выбраться из обломков и подняться на вершину пешком. Один. Без альпинистского опыта. Без оборудования. На духовной энергии.
Тот факт, что он никогда не управлял самолётом, его не обеспокоил. Как и то, что он никогда не поднимался на гору выше 1000 метров.
В феврале 1933 года он приобрёл подержанный биплан De Havilland DH.60 Gipsy Moth: открытая кабина, деревянный каркас, обтянутый фанерой и тканью. Тип самолёта, на котором Эми Джонсон тремя годами ранее совершила первый перелёт из Англии в Австралию. Уилсон назвал его Ever Wrest — каламбур, в котором слышалось и «Эверест», и «вечная борьба». Имя как заклинание.
Лётные уроки в Лондонском аэроклубе шли туго. Инструктор говорил, что до Индии он не долетит. Уилсон получил лицензию пилота, потратив вдвое больше времени, чем средний курсант. Потом, перелетая в Брэдфорд к матери, перевернулся в поле. Самолёт починили за три недели.
Альпинистская подготовка вышла ещё короче: пять недель пеших прогулок по Сноудонии и Озёрному краю. Невысокие валлийские холмы, никакого льда, никаких верёвок, никаких кошек. Уилсон был уверен, что этого достаточно. Ледорубом он не владел. Кошки видел, вероятно, только на картинках.
Газеты подхватили историю. Британская публика обожала эксцентриков — особенно тех, кто плевать хотел на запреты. А запреты посыпались быстро. Королевский альпийский клуб скривился: какой-то выскочка, даже не член клуба, собирается забрать приз, который по праву должен достаться настоящей экспедиции. Авиационное министерство выпустило официальный приказ: полёт запрещён. Непал закрыл границу.
Уилсон проигнорировал всех.
21 мая 1933 года, северная окраина Лондона. Несколько человек провожающих: репортёры, друзья.
Он разогнался по взлётной полосе не в ту сторону: по ветру вместо того, чтобы против него. Биплан тяжело подпрыгивал по траве, крылья ходили ходуном, и в самый последний момент, когда поле уже кончалось, Ever Wrest кое-как оторвался от земли. Провожающие, вероятно, задались вопросом, увидят ли они его снова.
Дальше начался перелёт, который сам по себе заслуживал отдельной истории. У модифицированного Ever Wrest дальность полета была примерно 1000 километров, и потому маршрут приходилось кроить.
Лондон, Фрайбург, Пассау у австрийской границы, неудачная попытка пересечь Альпы, возврат назад, затем обход через Западные Альпы и Рим. Оттуда — через Средиземное море к Тунису и дальше в Каир. Через несколько дней Уилсон был уже в Багдаде. Где-то на этом отрезке подтвердилось, что разрешения на полёт над Персией у него нет, и британские власти велели ему поворачивать назад.
Уилсон, как обычно, не послушался, заправился и полетел на восток.
Перелёт был на пределе дальности: почти 10 часов в воздухе, из них несколько часов над водами Персидского залива, в открытой кабине, с запасом топлива, таявшим на глазах. Когда он сел, указатель топлива уже был на нуле.
Каждый этап перелёта был для него новой стеной. И с каждой пройденной преградой только сильнее верил, что непреодолимых стен не существует.
Глухонемой монах
В Индии Уилсона остановили: британские власти задержали самолёт и запретили ему лететь дальше к Непалу. Некоторое время и самого Уилсона держали под наблюдением. Стало ясно, что воздушный путь к Эвересту для него закрыт. Когда самолёт всё-таки вернули, денег на продолжение полёта у него не было. Он продал Ever Wrest и двинулся по суше на восток, в Дарджилинг. Новый план был ещё безумнее прежнего: перезимовать, а весной тайно пробраться в Тибет и подойти к Эвересту с севера.
Зима в Дарджилинге прошла не зря. Уилсон нашёл трёх шерпов, Теванга, Ринзинга и Тсеринга, которые работали носильщиками в экспедиции Хью Ратледжа на Эверест в 1933 году. Они знали путь к Ронгбуку, знали местность и согласились сопровождать его в тайном переходе к горе.
21 марта 1934 года, предрассветные сумерки. Из Дарджилинга тайком выскользнули четыре фигуры. Уилсон был в маскировке: встречным говорили, что это глухонемой тибетский монах слабого здоровья, а шерпы — его спутники. Они шли через долину Лачен, затем привычным маршрутом прежних экспедиций, но они не оставались ночевать в самих деревнях, чтобы не вызывать лишних вопросов.
14 апреля группа достигла долины Ронгбук и монастыря у северного подножия Эвереста.
Уилсон провёл в монастыре два дня. Постился и молился. Это было его снаряжение. Не кошки, не ледорубы, не верёвки. Пост и молитва. Потом он поднялся и пошёл к горе. Один.
В пятьдесят раз больше работы, чем нужно
Ледник Ронгбук стал для него шоком. Гигантские ледяные башни — сераки — поднимались на несколько метров, между ними зияли трещины глубиной в сотни метров, и всё это лабиринтом уходило вверх, к подножию горы. Уилсон никогда в жизни не ходил по льду.
Он блуждал днями. Терял направление, возвращался, снова шёл не туда. Погода испортилась. Началась снежная слепота: глаза опухли, слезились, мир превратился в белое пятно с тёмными контурами. Он записал в дневнике:
«На леднике Восточный Ронгбук был адский день. Барахтался, делая в пятьдесят раз больше работы, чем нужно»
На пятый день, полуослепший, он начал спуск. Почти бегом, скатываясь по леднику. В монастырь он вернулся развалиной: глаза заплыли, лодыжка вывихнута, ребро сломано, старая рана в руке пульсировала, обезвоживание.
18 дней он лежал в монастыре, а когда встал, сказал шерпам, что готов попробовать снова.
Шерпы не поверили. Они решили, что после первой попытки он уедет домой. Любой разумный человек уехал бы. Он точно не знал слово «назад».
12 мая он вышел снова. На этот раз с шерпами. Они знали дорогу, и за три дня четвёрка прошла ледник, на который Уилсон в одиночку потратил неделю. В брошенном третьем лагере экспедиции Ратледжа их ждал сюрприз. Ящики с галетами, маслом, джемом и шоколадом, а ещё одежда и снаряжение, оставленные прежней экспедицией. Среди вещей были и кошки. У Уилсона своих не было, но и найденные не взял.
Этот поступок стал почти приговором.
«Снова в путь. Великолепный день»
Четыре дня он штурмовал стену. Раз за разом карабкался вверх, скользил, падал. Молился. Снова лез. Снова падал. Впервые в жизни вера не работала, упрямство не работало. Он не мог преодолеть двенадцать метров льда.
Он вернулся в третий лагерь полумёртвым. Шерпы, увидев его, испытали секундное облегчение, которое тут же сменилось ужасом: он не собирался уходить.
Два дня Уилсон лежал в палатке. Голова раскалывалась. Мысли путались. Он почти не ел. В этом состоянии Уилсон записал в дневнике странную вещь:
«Странно, но мне всё время кажется, что в палатке со мной кто-то есть»
Шерпы умоляли его спуститься. Они отказались идти дальше и кто мог их винить? Они знали, что там, наверху, для них всех только смерть. Уилсон выслушал. Покачал головой. Сказал: ждите десять дней. Если не вернусь — уходите.
29 мая 1934 года он вышел из лагеря в последний раз. Один.
Слишком слабый, чтобы штурмовать стену в тот же день, он поставил палатку у её подножия. Лёг. Следующий день, 30 мая, провёл в палатке. Не двигался.
31 мая оставил последнюю запись в дневнике:
«Снова в путь. Великолепный день.»
Я в одиночку поднимусь на Эверест
Год спустя экспедиция Эрика Шиптона нашла его у подножия Северного седла. Он лежал на боку, рядом с изорванной ветром палаткой. В рюкзаке — дневник, шёлковый вымпел с подписями друзей. Флаг дружбы, который должен был стоять на вершине.
Позже доктор Чарльз Уоррен вспоминал: тело завернули в остатки палатки, спустили в трещину.
Но Уилсон не исчез.
Ледник Ронгбук движется — медленно, на несколько десятков метров в год, он ползёт вниз по долине, перемалывая камни и выталкивая на поверхность всё, что было погребено в его толще. Пять раз ледник выбрасывал его наружу. Пять раз альпинисты находили кости и обрывки ткани и снова прятали их в трещину.
Дневник в итоге попал в библиотеку Альпийского клуба, того, который с самого начала относился к затее Уилсона враждебно. В 1957 году журналист Деннис Робертс выпустил книгу «Я в одиночку поднимусь на Эверест», во многом основанную на этих записях.
Дальше история обросла легендами. В 2003 году появилась версия, что Уилсон мог подняться выше, чем принято считать: Томас Ной ссылался на рассказ альпиниста Гомбу из китайской экспедиции 1960 года, будто тот видел остатки старой палатки на высоте около 8500 метров. Если этот рассказ точен, Уилсон мог уйти значительно дальше. Но в альпинистской среде эта гипотеза поддержки почти не получила.
Крис Бонингтон прокомментировал это резко: у Уилсона, по его словам, не было «ни единого шанса». Другие исследователи считали, что Гомбу мог ошибиться с высотой. Даже если палатка существовала, привязать её именно к Уилсону не удалось.
Но любопытно другое. В 1980 году Райнхольд Месснер совершил первое одиночное восхождение на Эверест без кислорода. Позже он вспоминал, что во время этого подъёма думал об Уилсоне и называл его человеком «крепче меня». А ещё задавал вопрос, который звучит почти как признание: «Понимаю ли я этого безумца так хорошо потому, что сам безумец?».
И вправду, Уилсон не укладывается ни в одну готовую рамку.
Всю жизнь Уилсон пробивал стены: война, болезнь, бюрократия, расстояние. Каждая из них рушилась под его напором или упрямством, или верой, или просто нахальством, и каждая победа укрепляла его в мысли, что непреодолимых препятствий нет. Что достаточно хотеть. Что дух сильнее материи.
И он верил в это до конца.