Часы с кукушкой прокуковали восемь раз, а Елена Петровна всё сидела на табуретке, глядя в одну точку. На столе уже стояли три тарелки с кутьёй, закутанные в плёнку, стопка блинов под полотенцем и банка компота. Соседи заходили, крестились, шептали слова соболезнований, а она кивала, и руки её, натруженные, в мелких трещинках, теребили край платка.
Света появилась из комнаты, где стоял гроб. Лицо её было красным, но сухим, помада, вишнёвая, слишком яркая для похорон, казалась вызовом.
— Мам, ну сколько можно? Люди придут, а ты сидишь как каменная. Иди оденься.
Елена Петровна поднялась, послушно пошла к шкафу. В голове стучало: «Аня не приедет. Конечно, не приедет. Она же сказала тогда: «Ноги моей здесь не будет». Пять лет прошло. Пять.».
Света будто прочитала мысли:
— И не жди. Я ей вчера звонила — номер не доступен. Стерва.
— Не смей так говорить, — тихо сказала мать. — Она твоя сестра.
— Была. Когда папа болел, где она была? Когда в больницу возили, когда… — Света осеклась, махнула рукой и ушла на кухню греметь посудой.
Из коридора доносились голоса соседей: тётя Зина из сорок пятой всё спрашивала, кто будет выносить. Жизнь шла своим чередом, и только в груди у Елены Петровны саднило от мысли, что одна из её дочерей сейчас где-то далеко, может, даже не знает, что отца больше нет.
Она поправила скатерть на столе, хотя та лежала идеально, и вдруг замерла: в прихожей раздался звонок. Резкий, настойчивый. Сердце пропустило удар.
— Я открою, — крикнула Света из кухни, но Елена Петровна уже шла к двери, сама не своя от предчувствия.
Щёлкнул замок. Дверь распахнулась.
На пороге стояла Аня.
Светлые волосы, собранные в низкий пучок, чёрное платье чуть выше колен, плащ. Худая, чужая, с таким лицом, будто вот-вот развернётся и уйдёт. Но не ушла.
Мать смотрела на неё и не могла вымолвить ни слова. А потом взгляд упал на родинку над губой — ту самую, с которой Аня родилась, которую в детстве целовала на ночь. И внутри что-то оборвалось, поплыло.
— Здравствуй, мама.
Голос глухой, низкий. Не тот звонкий, что пять лет назад кричал: «Я вас ненавижу!»
— Ты… — Елена Петровна схватилась за косяк. — Аня…
Сзади возникла Света. Увидела сестру, и лицо её мгновенно окаменело.
— Явилась, — сказала она негромко, но так, что в ушах зазвенело. — В самый раз. Прямо к обеду.
— Света! — одёрнула мать.
— А что «Света»? Пусть объяснит: она что, с того света пришла? Или просто мимо проходила?
Аня перевела взгляд на сестру. Без вызова, без злости — устало.
— Можно войти?
— Валяй. — Света демонстративно посторонилась, скрестив руки на груди.
Елена Петровна шагнула вперёд, хотела обнять дочь, но та мягко отстранилась — не от холодности, скорее от неловкости. И переступила порог.
В прихожей пахло пирогами и ладаном — этот запах смешивался с духотой и почему-то напомнил Ане детство, когда они жили ещё в старом доме, и мать пекла по выходным. Она сглотнула ком в горле.
— Папа где? — спросила она, хотя знала ответ.
— В зале, — тихо сказала мать. — Иди… если хочешь.
====
Аня прошла по коридору мимо знакомых с детства фотографий на стене: вот она в первом классе, вот Света с выпускного, вот родители молодые. Остановилась у двери в зал. Оттуда доносился негромкий гул голосов — соседи сидели на стульях вдоль стены.
Она толкнула дверь.
В комнате было полутемно, шторы задёрнуты. Посередине, на табуретах, стоял гроб. Лицо отца было спокойным, он как-будто улыбался. Руки сложены на груди, крупные, с мозолями, которые не стёрлись даже после смерти. Те самые руки, что гладили по голове перед сном.
Аня стояла у гроба, смотрела на отцовы руки, и вдруг память вытолкнула наружу тот самый день — последний, когда они виделись живыми.
...Пять лет назад. Август, духота, раскрытые окна в зале. Отец сидел за столом, барабанил пальцами по клеёнке — он всегда так делал, когда злился. Аня стояла, сжимая в руках билет на поезд.
— Я сказал: не поедешь. — Голос отца был глухой, но твёрдый. — Хватит, нагулялась. Работать надо, а не по Москвам шляться.
— Пап, это не «шляться». Это работа. Меня пригласили, понимаешь? Сами пригласили.
— Работа у тебя здесь есть. Вон, в магазине продавцом. Или в школу пойди, воспитателем. Всё при деле.
Аня задохнулась от обиды. Продавцом? Воспитателем? Она, которая с детства рисовала, побеждала в олимпиадах, мечтала о дизайне?
— Ты не понимаешь! — выкрикнула она. — Там моя жизнь, моё будущее! А здесь — болото, откуда я никогда не выберусь, если послушаю тебя!
Отец медленно поднялся. Был он крупный, тяжёлый, и когда вставал во весь рост, Аня всегда чувствовала себя маленькой. Но сейчас она не отступила.
— Болото, значит? — тихо переспросил он. — Здесь твоя мать живёт. Сестра. Я. Мы для тебя — болото?
— Я не про вас! Я про... ай, ты всё равно не поймёшь!
Из кухни выбежала мать, вытирая руки о фартук.
— Иван, ну хватит! Аня, дочка, успокойтесь оба. Давай сядем, поговорим по-хорошему.
— Не о чем говорить, — отрезал отец. — Она остаётся. И точка.
— Это не тебе решать! — Аня швырнула билет на стол. — Мне двадцать, папа! Я не школьница! И если ты не хочешь меня понять — я уеду. Прямо сейчас.
Отец побледнел. Таким Аня видела его только однажды — когда хоронили деда.
— Уезжай, — сказал он вдруг очень спокойно. — Раз мы для тебя болото, уезжай. Только знай: назад дороги не будет.
— И не надо!
Аня выбежала в коридор, на ходу хватая рюкзак. Мать бежала следом, плакала, хватала за руку:
— Анечка, погоди, не дури, он не со зла, он же любит тебя, просто боится...
— Зачем ты его оправдываешь?! Он всегда только командовать умеет, а поговорить — нет! Я ему не рабыня!
Дверь хлопнула так, что со стены упал календарь. Аня сбегала по лестнице, слыша, как мать всё зовёт её, и не обернулась. На глазах кипели слёзы, в груди горело: «Никогда сюда не вернусь. Ни за что».
...Она вернулась. Стоит сейчас перед гробом, и эти пять лет кажутся одной секундой. И обида, которая тогда жгла огнём, сейчас — просто пепел. А отца нет. И ничего уже не исправить.
Аня провела пальцем по холодной отцовской руке.
— Дура я, папка, — выдохнула тихо. — Прости.
Потом полезла в карман плаща и достала маленькую деревянную птичку — ту, что отец вырезал ей, когда ей было лет шесть. Птичка была потёртая, с отломанным хвостиком, но Аня хранила её все эти годы, даже когда уезжала, даже когда проклинала отца за его упрямство и нежелание понять её. Она положила птичку на грудь отцу, рядом со скрещёнными пальцами.
— Прости, пап, — прошептала одними губами.
Сзади раздалось покашливание. Света стояла в дверях, всё с тем же каменным лицом.
— Наговорилась? Пойдём на кухню, раз уж пришла. Мать чай заварила.
Аня кивнула и вышла за ней.
На кухне Света села напротив Ани, загородив собой окно. Елена Петровна суетливо наливала чай, двигала чашки, хотя все они уже стояли на столе.
— Пей, дочка. С мятой, как ты любишь.
Аня взяла чашку, обхватила ладонями, согреваясь. Молчание затягивалось.
— Ну так что? — не выдержала Света. — Рассказывай, как живёшь-можешь. Где шлялась пять лет?
— Света, не начинай, — устало попросила мать.
— А чего не начинать? Я хочу знать: почему она приперлась именно сегодня? Не раньше, когда папа болел, когда мы его в больницу таскали, когда он тут лежал, смотреть на него было страшно! Где она была?
Аня подняла глаза на сестру. В них не было злости, только боль.
— Я не знала, что он болел.
— А если бы знала? Приехала бы?
Пауза.
— Не знаю. Может, и нет. — Аня поставила чашку. — Я обижалась. Думала, он меня предал.
— Он? — Света даже привстала. — Это ты нас предала! Собрала вещи и уехала, даже не объяснив толком. А папа тут места себе не находил, всё корил себя, что не уберег. Ты хоть представляешь, как он переживал?
— Представляю, — тихо ответила Аня. — Потому что я тоже переживала.
Она полезла в сумку, висевшую на плече, и достала конверт. Потрёпанный, мятый, с обратным адресом — отца. Протянула матери.
— Это пришло неделю назад.
Елена Петровна взяла конверт дрожащими руками, вытащила листок, развернула. Света заглянула через плечо.
«Анечка, доченька, — читала мать вслух, и голос её срывался. — Пишу тебе, наверное, в последний раз. Врачи сказали, что у меня рак, и времени осталось немного. Я не знаю, простишь ты меня или нет, но я хочу, чтобы ты знала: я всегда тебя любил. И в тот день, когда мы поссорились, я хотел как лучше. Боялся, что ты там пропадёшь. Может, я был слишком резок, но сердце у меня болело. Прости меня, дочка. Если сможешь — приезжай. Если нет — я всё равно буду тебя ждать. Твой папа».
В кухне повисла тишина. Только часы тикали, отсчитывая секунды.
— Я прочла — и сразу села на поезд., — сказала Аня.
Елена Петровна заплакала. Беззвучно, только слёзы текли по щекам. Аня подошла, села рядом, взяла её руку.
— Я приехала, мама. Простите меня.
Света отвернулась к окну, но плечи её вздрагивали.
====
— Он всё ждал тебя, — глухо сказала Света, не оборачиваясь. — Каждый день смотрел на дверь. Я говорила: «Напиши ей», а он отмахивался. Гордый был. А сам ночами не спал, всё строгал чего-то. Вон, в углу стоит.
Аня глянула в угол кухни: там, прислонённые к стене, стояли отцовы инструменты — рубанок, пила, стамески. На гвозде висел старый фартук, весь в древесной пыли и масляных пятнах.
— Я помню, как он меня учил строгать, — прошептала Аня. — «Не спеши, дочка, дерево любит ласку». А я всё спешила, всё хотела поскорее стать взрослой.
Она встала, подошла к инструментам, провела пальцем по лезвию рубанка. Оно было острым — отец всегда точил их сам.
— Свет, — повернулась она к сестре. — Я правда не знала. Думала, вы с ним, и всё хорошо. Мне там тоже было не сладко. Поначалу все хотелось бросить и вернуться домой. Но гордость не позволяла. Думала, вернусь, когда смогу показать чего я достигла. А вот...
— Дуры мы обе, — всхлипнула Света и наконец обернулась. Лицо её было мокрым, помада размазалась, но сейчас это было неважно. — Иди сюда.
Они обнялись. Елена Петровна подошла и обхватила обеих, прижала к себе. Так и стояли втроём посреди кухни, а за окном моросил мелкий дождь.
— Мам, а он… он мучился? — спросила Аня, когда смогла говорить.
— Нет, дочка. Умер тихо, во сне. Я утром встала, а он уже холодный. — Елена Петровна вытерла глаза краем платка. — Спасибо, что приехала. Он бы обрадовался.
В дверь постучали. Голос дяди Миши:
— Елена Петровна, пора выносить. Люди собрались.
Света метнулась в ванную поправлять лицо. Аня осталась с матерью.
— Я пойду с вами, — сказала она. — Можно?
— Конечно, доча.
Через полчаса они уже стояли у свежей могилы на городском кладбище. Дождь кончился, из-за туч выглянуло бледное солнце. Аня держала мать под руку, а Света стояла по другую сторону. Когда гроб опускали в землю, Аня думала об отце: какой он был живой, какой тёплый, как пахло от него стружкой и табаком. Теперь это останется только в памяти.
Она бросила горсть земли, как все, и почувствовала, что вместе с этой горстью уходит и многолетняя обида. Остаётся только любовь. И тихая благодарность за то, что успела проститься.
Вечером, когда разошлись последние гости, Аня сидела на кухне с матерью. Чайник давно остыл, но они всё говорили и говорили. Обо всём: о жизни, о работе, о дочери Светки, о том, что в Москве сейчас дорого, но Аня устроилась неплохо.
На часах было десять вечера.
— Оставайся, — сказала Елена Петровна. — Твоя комната так и стоит, как ты уехала. Я там только протирала пыль.
— Останусь, — кивнула Аня. — На несколько дней.
Аня улыбнулась. Встала, подошла к окну. За стеклом мерцали огни вечернего города, где-то лаяла собака.
— Мам, а он меня простил бы? Как думаешь?
Елена Петровна подошла, положила руки ей на плечи.
— Он тебя уже простил, дочка. Сразу.
Аня обернулась, прижалась к матери. И впервые за долгие годы почувствовала, что она снова дома.
Теперь она понимала: он не запрещал, он боялся. За неё. И не умел сказать иначе, кроме как «не смей».
А она не смогла услышать.
Впереди много интересных историй. Поставь лайк, если понравилось и Подпишись тут чтобы не потеряться.
Рекомендуем почитать