Кажется, это прописано где-то в глубинных слоях коллективного бессознательного: если в дом приходит вирус, мужчина первым надевает невидимую корону. И нет, это не жалоба. Это скорее попытка понять — они ведь совершенно другие. И особенно ярко эта разница проявляется на термометре.
Все начинается невинно. Столбик останавливается на отметке 37,2. Для нас, женщин, это слегка повышенный фон, повод выпить чай с малиной и, возможно, чуть медленнее двигаться по делам. Но для Них это уже точка невозврата. «Ложимся» — звучит вердикт. Голова раскалывается, суставы выкручивает, и жизнь, кажется, подходит к финальным титрам.
Слышу осторожное: «Может, выпью жаропонижающее?»
Я, вооруженная знаниями, терпеливо объясняю: не стоит. Организм — умная система, он сам должен включить защитников. До 38,5 врачи не рекомендуют мешать ему сражаться, иначе вирусу же легче будет.
Проходит два часа. Термометр ползет вверх — 37,5. Картина мира ухудшается. Взгляд становится трагичным, голос приобретает интонации персонажа в момент кризиса. Вопрос повторяется, но теперь в нем больше надрыва.
Я снова терпеливо (я же умная женщина, я понимаю физиологию) повторяю аргументы про иммунитет и микробов.
Проходит еще пара часов. 37,9. Это уже не просто кризис, это апокалипсис локального масштаба. Нытье становится фоном жизни. И вот тут наступает тот самый перелом, который испытывает на прочность любую, даже самую оптимистично настроенную спутницу жизни.
Ты уже не борешься за его здоровье. Ты борешься за сохранность своей нервной системы. Силы покидают тебя вместе с последними каплями такта.
— Хочешь — пей, — говорю я обреченно. — Сейчас принесу.
Иду на кухню, достаю таблетку, наливаю воду. Возвращаюсь, говорю: "Пей." И что вы думаете?
— Нет, — говорит он. — Пока не буду.
Зачем?! Зачем был этот несколько часовой театр одного актера? Зачем выносили мне мозг, если финал остался прежним?
Дело в том, что мужчины невыносимо мнительны и нетерпеливы в своих недугах. И дело даже не в самом уходе. Сделать суп, принести чай, укутать пледом — это просто. Это физическая работа, с которой справиться легко. Но лечить человека, который наслаждается своей болезнью, — это квест. Он ведь искренне не понимает моего раздражения. Он же болеет! Как можно злиться на умирающего? А я злюсь. И от этого чувствую себя последней эгоисткой, что, согласитесь, добавляет остроты в и без того непростую ситуацию.
Но есть в этой мужской стратегии выживания один феномен, который я наблюдаю с неизменным научным интересом.
Представьте: температура перевалила за 38,5. Пять минут назад человек находился в состоянии агонии, и умолял о пощаде. Но тут появляется Оно — Дело. Неотложное. Интересное. То, ради чего можно отложить даже собственную кончину.
И, о чудо! Больной собирает волю в кулак, находит резервы организма, о которых я, ведущая здоровый образ жизни, даже не подозреваю. Он едет, делает, решает вопросы, проявляет чудеса оперативности. А возвращается — и снова падает на диван. Снова стонет, и теперь уже с ноткой фатализма: мол, всё, я своё отвоевал, обратной дороги нет, остался только стакан воды и чувство выполненного долга.
Это не критика. Это искреннее «зачем?». Зачем так щедро расходовать энергию на драму, если можно поберечь её для выздоровления? Зачем отрицать очевидное: нам, женщинам, совершенно не сложно за вами ухаживать. Нам сложно лечить того, кто сдался раньше, чем вирус.
Вопрос к моим прекрасным читательницам: у вас тоже так? И к мужчинам: дорогие, зачем вы так? Мы всё равно вас вылечим, накормим и не дадим умереть. Честное слово. Но если вы позволите нам делать это без двухчасовых прений о показаниях к приёму препаратов, возможно, мы сохраним немного нервных клеток для совместной счастливой жизни.
Спасибо что дочитали, ставьте лайки и подписывайтесь. Будем рассуждать вместе.