***
***
Маша заметила слежку не сразу, слишком занята была своими делами, слишком погружена в травы, в отвары, в хлопоты с Настенькой, которая не отходила от неё ни на шаг. Но день, другой, и странное, липкое чувство, что за спиной кто-то есть, что чьи-то глаза упорно следят за каждым её движением, стало неотвязным, как осенняя хмарь.
Холопские дети со двора Егора оказывались рядом слишком часто: то на улице, когда она шла к колодцу, мальчонка лет десяти, с нахальными глазами, вертелся у плетня, делая вид, что гоняет палкой пыль, то на опушке, когда она собирала травы, девчонка помладше сидела под берёзой, перебирая цветы, но взгляд её, пристальный, насторожённый, не отпускал Машу ни на миг, то у крыльца, когда она выходила из дому, двое мальцов играли в бабки, но поглядывали не на игру, а на дверь.
Вроде незаметно, просто детвора резвится, где придётся, но Маша знала — следят. Чутьё, обострённое годами жизни на границе леса и людского мира, редко её обманывало.
— Может, это они смотрят, чтобы с Настюшей ничего не случилось? — спросила она у Варвары, когда они остались вдвоём, перебирая на столе засушенные травы.
Голос её звучал спокойно, но в нём чувствовалось то особенное, ровное напряжение, которое бывает у зверя, почуявшего опасность, но ещё не понявшего, откуда она идёт.
Варвара, услышав это, отложила пучок зверобоя, подняла голову, и взгляд её стал острым, пристальным.
— От Егора? — переспросила она. — Зачем? Егор ещё не вернулся, а Агафья с Митричем, поди, не больно за Настьку переживают, им бы свою шкуру спасти. Не смотрят они за ней, это точно. Значит, другое что-то.
Маша кивнула. Она и сама понимала: не о Настеньке забота гонит детей по пятам. Что-то другое. Что-то, что прячется за этими настырными, неотвязными взглядами.
Она решила подождать. Не торопить события, не спугивать. День, второй, третий — детвора всё так же бегала следом, пряталась за углами, выглядывала из-за плетней. Маша делала вид, что не замечает, ходила по своим делам, улыбалась, разговаривала с соседями, нянчила Настеньку. А сама всё примечала, всё складывала в уме.
На третий день, когда солнце уже клонилось к закату и длинные тени легли поперёк деревенской улицы, Маша собралась в лес. За ней, как всегда, увязался мальчонка — тот самый, лет десяти, с нахальными, бегающими глазами. Он делал вид, что просто идёт в ту же сторону, насвистывает, пинает камешки, но держался на расстоянии, не отпуская её из виду.
Маша свернула с тропы, углубилась в подлесок, где деревья росли гуще, а свет пробивался сквозь листву редкими, золотистыми лучами. Мальчишка, замешкавшись на миг, поспешил за ней, но, когда вышел на небольшую поляну, Маши там уже не было.
Он закрутился на месте, заозирался, вглядываясь в кусты, в стволы деревьев, в сгущающиеся сумерки. Сердце его ёкнуло и забилось где-то в горле. Лес вокруг, ещё недавно знакомый и понятный, вдруг стал чужим, тёмным, полным шорохов и теней, которые шевелились сами по себе.
И тут на плечо его опустилась рука. Крепкая, уверенная, не оставляющая сомнений: никуда ты не денешься, стой.
Мальчишка дёрнулся, попытался вырваться, но пальцы сжались сильнее, и голос над ухом, спокойный, даже ласковый, но от этого не менее страшный, произнёс:
— Зачем за мной ходишь? Что высматриваешь?
Он обернулся. Маша стояла за его спиной, смотрела прямо в глаза, и взгляд её был таким, что врать не хотелось, да и не получалось. Слова застревали в горле.
— Отпусти меня, — выдавил он, отворачиваясь. — Я просто в лес иду, гуляю. Чего, нельзя?
— Не будешь говорить, — Маша не повысила голоса, но в нём появилось что-то такое, от чего у мальчишки подкосились колени, - волкам скормлю. Ну, быстро…
И в тот же миг из-за кустов, прямо напротив того места, где они стояли, выглянула волчья морда. Лобастая, с жёлтыми глазами, с оскаленной пастью, в которой поблёскивали клыки. Морда глянула, замерла на мгновение — и скрылась в зарослях, бесшумно, будто и не было.
Мальчишка побелел, губы его задрожали, и он, забыв про всё на свете, затараторил, глотая слова, захлёбываясь страхом:
— Дядька Митрич! Дядька Митрич велел! Сказал, надо за тобой посмотреть, вдруг колдуешь, вдруг порчу на него навела, или ещё что. Злится он очень. Ходит по дому, как медведь, и всё ругается, и на тётку Агафью, и на нас, а мы люди подневольные, сказали - делаем. Не отдавай меня волку, Маша, пожалуйста, не отдавай, я больше не буду, я ничего...
Он заплакал. Слёзы текли по щекам, размазывая дорожную пыль, плечи вздрагивали, и весь он был такой маленький, жалкий, испуганный, что Маша, с трудом сдерживая улыбку, отпустила его плечо.
Потому что волк, который выглянул из кустов, был никакой не волк. Это был пёс: старый, верный, тот самый, что когда-то спас её, а теперь всегда сопровождал в лес. Он сидел в зарослях, высунув язык, и умными, понимающими глазами смотрел на Машу, будто спрашивая: хорошо у меня получилось? Она еле удержалась, чтобы не рассмеяться. Подыграл, старый, вовремя, к месту. Мальчишка, конечно, не разглядел, кто там был. Страх велик, темнота сгущается, не до разглядывания. Может, и волк.
— Говори, — сказала она спокойно, и мальчишка, уже не таясь, выложил всё, как на духу.
— Дядька Митрич нас подослал, всех, кто помладше. Велел глядеть, куда ходишь, с кем говоришь, в лес когда идёшь, что делаешь. А наши мамки и папки против, но что они сделают? Мы люди подневольные. Сказали — делаем. А он злой, — мальчишка шмыгнул носом, вытер слёзы рукавом. — Очень злой. И боится, кажется. И злится от того, что боится. Не отдавай меня волку, Маша, я всё сказал...
— Не отдам, — сказала Маша тихо. — Не бойся.
Она помолчала, глядя на него, на его испуганное, мокрое лицо, на дрожащие губы. И добавила, смягчив голос:
— Ладно, беги. Я тебя не видела, ты меня.
Мальчишка перевёл дух, но всё ещё не решался двинуться с места.
— А волк? — спросил он, косясь на кусты.
— Ушёл. Нет никого, не бойся, беги спокойно.
Он сделал шаг, другой, оглянулся. Маша стояла всё так же, прямая, спокойная, и в глазах её, зелёных, глубоких, не было ни зла, ни угрозы, только усталость и что-то ещё, похожее на жалость.
— Маша, — сказал он вдруг, остановившись уже на краю поляны, и голос его, ещё недавно срывающийся от страха, стал серьёзным, почти взрослым. — Будь осторожнее, недоброе на уме у дядьки Митрича. Он вчера с мужиками говорил, я слышал, что-то про тебя замышляет. Я не всё понял, но... — он запнулся, подбирая слова, — береги себя.
И, не дожидаясь ответа, нырнул в кусты и исчез, только ветки хрустнули, да птица вспорхнула с ветки.
Маша осталась стоять на поляне, глядя ему вслед. В лесу сгущались сумерки, воздух стал прохладным, пахло грибами и прелой листвой. Пёс вышел из зарослей, подошёл, ткнулся носом в её ладонь, заглянул в лицо. Она погладила его по лобастой голове.
— Слышал? — спросила она тихо. Пёс вздохнул, лизнул её руку.
Маша задумчиво повернула к дому. Шла не спеша, перебирая в уме услышанное. Митрич. Конечно, Митрич, кто же ещё. Не Агафья — у той ума не хватит, да и смелости после того, как на пороге стояла, не в силах шагнуть. А Митрич — тот да: упрямый, злой, привыкший, что мир вертится вокруг него. И сейчас, когда мир перестал вертеться, он ищет, на кого бы злобу выплеснуть.
Родителям сказать? Варвара с Глебом, конечно, защитят. Но что будет? Скандал, крики, разборки. Митрич, поди, всё отопрётся, скажет, что это дети на него наговаривают, что ничего такого не было, что это Машка сама выдумывает, чтобы его оговорить. Не поверят Маше, слово взрослого мужика против слова девки, не в её пользу. Даже если Глеб вступится, даже если отец Михаил поддержит, осадок останется. И Митрич, вместо того чтобы успокоиться, только сильнее озлобится, затаится, притихнет на время, а потом ударит, когда никто не ждёт.
Нет, не нужно сейчас этого. Не время. Лучше пусть думает, что его угрозы не замечают, что он не страшен. Пусть злится, пусть пыхтит, чем больше злобы выйдет наружу, тем слабее он станет, а она будет ждать и смотреть.
Маша вышла на опушку, откуда уже видна была деревня. Из труб вился дымок, где-то лаяла собака, где-то окликали коров. Дом её стоял в конце улицы, тёплый, светлый, и на крыльце, Маша знала, её уже ждут: Варвара, Глеб, Настенька.