— Нет, всякое, конечно, бывает, — размышляла Катерина вслух, — но, как я поняла, жил он совсем в другом месте. А мастерская наверху явно часто использовалась — если смотреть на количество полотен в ней. Неужели эта барышня сама писала свои портреты?
Где бы мне узнать о ней хоть что‑нибудь? «Думаю, Аркадий бы обрадовался, если бы я смогла восстановить хоть какой‑то портрет хозяйки этой усадьбы, — продолжала она мысленно. — Он же сам сказал, что „Горизонт“ заинтересован в восстановлении особняка в мельчайших деталях».
— Пожалуй, стоит порыться в тех бумагах, которые реставраторы вытащили из столов и комодов, — сказала девушка себе. — Должна же была эта женщина вести какую‑то переписку, документацию… Да я ведь даже имени её не знаю! Может, где‑нибудь на картинах оно указано.
Катерина принялась внимательно рассматривать каждое полотно, пытаясь отыскать подпись или хотя бы дату написания картины, — но ничего такого нигде не было.
Вдруг девушка заметила, что два портрета слиплись между собой. Она медленно и осторожно принялась их разъединять, чтобы не повредить краску, — и тут прямо ей под ноги выпал конверт.
На старинной, пожелтевшей от времени бумаге не было никаких надписей, лишь края скрепляла миниатюрная сургучная печать.
«Конечно, как реставратор, я понимаю, что так делать не следует, — мелькнуло в голове у Катерины. — Нужно было просто отправить все эти картины в мастерскую на восстановление и исследование. Там бы провели анализ их возраста, сохранности, возможно, даже установили бы авторство. А ломать печать на конверте и вовсе было слишком самонадеянно…»
Но любопытство взяло верх. От нетерпения пальцы девушки дрожали. Она принесла небольшой скальпель — с его помощью она брала пробы материала со стен — и принялась аккуратно поддевать печать, чтобы не повредить её целостность.
Внутри лежало письмо. Медленно, будто боясь, что при контакте с воздухом оно рассыплется в пыль, Катя извлекла сложенный вдвое лист и подошла с ним к окну.
Бумага была испещрена тонким воздушным почерком, с таким обилием завитушек, что поначалу девушка вообще не могла разобрать буквы. Но постепенно глаза привыкли.
«Милая моя Светлана, — начиналось письмо, — к тому моменту, когда ты прочтёшь эти строки, я уже буду далеко…»
Катерина замерла, вчитываясь в первые строки. Её сердце забилось чаще: перед ней открывалась дверь в прошлое, в историю людей, когда‑то живших в этом доме. Она глубоко вздохнула и продолжила читать, стараясь не упустить ни единого слова.
— Не плачь, ангел мой. Кто мы такие, чтобы спорить с судьбой? Однажды наступит день, когда мы снова встретимся.
Я не хочу, чтобы ты проклинала меня, думая, что я просто взял и отказался от нашей любви. Сердце моё горит от одного осознания, что нам не суждено быть вместе. Мне наплевать на себя самого, но твоя судьба отнюдь не безразлична.
Я не мог сказать тебе этого раньше, хоть и понимал, сколько слёз ты прольёшь, сколько проклятий высыплешь на мою голову. И лишь бумаге я могу доверить самое сокровенное. Однажды ты всё же простишь меня. А даже если и нет — значит, только такого исхода я и заслуживаю.
Прежде чем ты всё узнаешь, я должен сказать тебе, что люблю тебя больше своей жизни. Никогда и никто не мог так воспламенить мою душу, одарить вдохновением и научить быть счастливым.
Но кто я такой? Всего лишь бедный и безвестный художник. Твой покровитель был добр ко мне, а я, воспользовавшись его доверием, предал. Но что я мог сделать против любви?
Да, наверное, мне следовало сразу же бежать, бежать, не давая расти в сердце тому чувству, которое родилось в тот миг, когда я впервые посмотрел в твои глаза. Так распорядилась судьба, что к моменту нашей встречи ты уже принадлежала другому.
И хоть ваш брак не был закреплён на небесах, всё же ты дала обещание этому человеку. И как бы я ни ненавидел его за то, что ты досталась ему, а не мне, права презирать Матвея Ивановича у меня нет.
Именно поэтому, когда он всё узнал, я был вынужден согласиться на его условия. Да, тебе ничего не было известно, и не должна ты была всего узнать. Но я более не могу держать это в себе.
Ты думаешь, что я предал нашу любовь, просто позорно сбежал? Да. Так оно и есть. Наверное, тот, кто истинно любит, должен бороться до конца. А я просто сдался. Но я не готов заплатить столь высокую цену.
«Ангел мой», — прошептала Катерина, перечитывая строки.
Матвей Иванович узнал о нашей связи случайно. Думаю, это твоя горничная всё ему рассказала. Он вызвал меня на разговор. К его чести, не было скандала или угроз. Он просто сказал, что любит тебя, пусть и не так пылко, как я. Но любовь сжирает его изнутри, а твоя холодность и отстранённость лишь добавляют огня в этот котёл. Именно поэтому он готов на всё, лишь бы сохранить возможность видеть тебя каждый день.
Катерина опустила письмо, дыхание перехватило. В комнате стало вдруг слишком тихо. Она снова взглянула на портреты: теперь взгляд женщины казался ещё более печальным, будто знал всю эту историю заранее.
— Значит, художник и хозяйка усадьбы… — тихо произнесла девушка. — Вы любили друг друга, но не могли быть вместе. А Матвей Иванович… он тоже любил её, по‑своему.
Она аккуратно сложила лист обратно в конверт, стараясь унять дрожь в руках. Перед ней постепенно складывалась картина прошлого — трагическая, запутанная, полная невысказанных чувств и жертв. И теперь Катерина чувствовала особую ответственность: она должна была не просто отреставрировать дом, но и сохранить память об этих людях, дать их истории прозвучать сквозь годы.
— Он знает, что ты более чувств к нему не питаешь, но это не имеет значения, Светлана. Этот человек опасен. И если бы я не согласился на наш уговор, то он бы дал ход своим словам… А слова его… — автор письма на мгновение запнулся. — Не знаю, стоит ли тебе писать об этом, но пусть судьба сама распорядится. Нужно ли тебе об этом узнать?
Матвей Иванович дал мне срок — три дня, чтобы я закончил все свои дела в Кунгуре и отправился в Петербург. Если же я не приму условия, то Матвей Иванович отправит тебя на тот свет.
— Не меня, ангел мой, — я ему не нужен. А вот ты… Прости, но я не могу так рисковать. Бежать нам не куда.
Во‑первых, жить нам будет не на что, а ведь ты привыкла к роскоши. Да, ты можешь противиться, говоря, что стерпишь любые лишения, лишь бы быть рядом со мной. Но это крайне инфантильно. Не обманывай себя: лишения только остудят нашу страсть. Это в книгах любовь длится вечно, а в жизни она зачастую разрушается бытом.
Что я могу тебе дать? Жалкий арендованный подвал, насквозь пропахшую красками и растворителями мастерскую размером с мышиную нору. Вечные долги…
— Брось, цветок мой, — продолжал автор письма. — Ты достойна жить в лучших условиях. Твоя утончённая натура нуждается в красоте. Не зачем обрекать себя на жалкое существование. Это никогда не будет питать любовь, какой бы сильной она ни была.
Здесь ты сможешь быть окружённой всеми благами, которые заслуживаешь. Но самое главное — ты будешь жить. Однажды ты родишь Матвею Ивановичу детей, чудесных малышей, которых будешь воспитывать в любви и достатке. А обо мне… Не думай обо мне.
Я трус. Но боюсь я не за себя.
А во‑вторых, ангел мой, даже если бы ты, прямо доказывая свою нежнейшую привязанность, самоотверженно отправилась бы со мной на край света… Ну куда нам бежать? Матвей Иванович обладает весьма обширными связями и влиянием — он нашёл бы нас везде.
Катерина дочитала последние строки и замерла. Пальцы невольно сжали края пожелтевшего листа. В груди что‑то сжалось — так отчётливо она вдруг ощутила отчаяние, боль и беспомощность человека, писавшего эти строки.
— Значит, он уехал… — прошептала девушка. — Пожертвовал своей любовью ради её безопасности. И оставил эти портреты — как последнее свидетельство своих чувств.
Она медленно подняла взгляд на портреты Светланы: теперь в печальных глазах женщины читалась не только грусть, но и какая‑то затаённая решимость.
— Теперь я точно знаю, что должна сделать, — твёрдо сказала она. — Я восстановлю не просто стены этого дома. Я верну к жизни историю любви, которую пытались стереть из памяти. И эти портреты снова увидят свет — так, как и должно быть.
— И вряд ли бы эта встреча окончилась для каждого из нас благом. Прошу, думай только о себе. Твоя жизнь — это самое ценное, что есть на этом свете. Ненавиди меня, ввергни в пучины забвения, считай подлецом, трусом, негодяем, ничтожеством. Но знай одно: я всегда буду любить тебя. И пусть твой светлый образ останется навек запечатлённым на тех полотнах, которые я дарил тебе.
Матвей Иванович велел избавиться от них, и мне придётся выполнить его просьбу — от всех, кроме одного, что был первым и украшает теперь твою спальню. Но ты знаешь, что этого обещания я сдержать не смогу: рука моя не поднимается на твой лик. Я просто спрячу всё в наш тайный застенок.
Знаю, что ты рано или поздно заглянешь туда — тогда и прочтёшь моё письмо. Будь счастлива, Светлана, душа моя. Ты навсегда в моём сердце. И лучше бы ты вычеркнула меня из своего, чтобы не страдать от навалившегося на тебя горя. Живи и будь любима.
Твой Игнат.
Письмо было датировано январём 1902 года.
Катерина несколько раз перечитала его, но подробностей от этого больше не становилось.
— Это что же получается? — задумалась она вслух. — Выходит, у хозяйки была интрижка с нанятым художником, и он какое‑то время здесь тоже жил. Значит, та комната наверху была его мастерской…
— Очень интересно, — продолжила Катерина, расхаживая по комнате. — Игнат… Даже фамилии нет. А муж, так называемый, хоть таковым и не являлся, выходит, всё узнал, но развития событиям не дал.
Она остановилась у одного из портретов, вглядываясь в тонкие черты лица Светланы.
— Но тогда получается, что Светлана так и не поняла, что стало истинной причиной ухода от неё этого художника? Ведь письмо столько лет пролежало запечатанным… То есть эта женщина всю оставшуюся жизнь его так и считала подлецом, даже не догадываясь, что своим решением он её от верной гибели спас.
Катерина вздохнула и провела рукой по раме картины.
— Интересно, как тогда её дальнейшая судьба сложилась? — прошептала она. — Ну вот, теперь мне нестерпимо хочется узнать об этих людях больше. И как, спрашивается, мне это сделать?
Она подошла к окну, глядя на раскинувшийся перед усадьбой сад.
— Вот всегда так, — усмехнулась девушка. — Вечно это моё любопытство в самый неподходящий момент проявляется. Но я же не просто так интересуюсь. Такие сведения мне помогут более полно реконструировать усадьбу.
Катерина вернулась к портретам, осторожно коснулась одного из холстов.
— Взять хотя бы эти портреты. Они десятилетиями сырели в тайнике, хотя вполне могут представлять какую‑то художественную ценность. А вдруг этот Игнат впоследствии стал знаменитым? Надо бы поискать хоть какую‑то информацию о нём и о женщине.
Она собрала бумаги, аккуратно сложила письмо обратно в конверт и решительно направилась к двери.
— Сначала закончу замеры, — пробормотала Катерина. — А потом загляну в городской архив. Наверняка там найдутся упоминания о купце Решетникове и его окружении. Должен же быть хоть какой‑то след…
Как жаль, что нет никаких фамилий…
Забыв о работе, Катерина стремительно прошла в одну из комнат, куда складировала все обнаруженные в имении документы. Она судорожно начала перебирать бумаги, надеясь отыскать хоть какие‑то упоминания о художнике и его возлюбленной. После многочасовых поисков ей улыбнулась удача.
Во‑первых, среди старых бумаг девушка нашла данные о Светлане. Женщина была модисткой, носила фамилию Каменская и в своё время пользовалась уважением и спросом среди состоятельных дам. В одной из папок стопкой лежали эскизы платьев и шляпок, которые, судя по всему, создавала Светлана. Как заворожённая, Катерина рассматривала рисунки, восхищаясь простотой и изяществом кроя, женственностью образов и какой‑то непередаваемой лёгкостью нарядов.
Нашлась информация и об Игнате. Художник Игнат Дубравин был нанят Матвеем Ивановичем Решетниковым — к тому моменту уже три года сожительствовавшим со своей дамой сердца — чтобы написать портрет. Мастеру полагался солидный гонорар: целых 120 рублей, что по тем временам составляло вполне приличную сумму.
Однако, закончив картину, Игнат по какой‑то причине остался в доме Решетникова. Возможно, Матвей Иванович, довольный работой, решил стать покровителем молодого человека: предоставил ему комнату и материалы, а также возможность свободно творить. Никто не знал, удавалось ли Игнату что‑то продавать из своих работ — никаких данных об этом в записях не было.
В принципе, он легко мог писать портреты на заказ. А учитывая количество неоконченных пейзажей и натюрмортов — довольно мастерски исполненных — заказов могло быть немало, что позволяло содержать себя. Однако, судя по письму Светланы, в котором Дубравин жаловался на нищету, вряд ли он мог позволить себе жить на широкую ногу за счёт живописи.
А потом Катя нашла дневник Каменской. Она уже не раз натыкалась на эту тетрадь в твёрдом переплёте, но почему‑то даже не открывала её, принимая то ли за амбарную книгу, то ли за список счетов постоянных клиентов. Собственно, примерно до середины тетрадь им и являлась. Быстро пролистав страницы, девушка уже хотела отложить блокнот, но тот вдруг упал и раскрылся на неожиданном развороте.
«3 мая»
Катерина замерла, вглядываясь в аккуратный, слегка наклонный почерк. Сердце забилось чаще — она почувствовала, что вот‑вот прикоснётся к чему‑то сокровенному, личному, спрятанному от чужих глаз больше века назад. Дрожащими пальцами она осторожно перевернула страницу, готовая погрузиться в мир мыслей и чувств женщины, чьи портреты теперь ждали реставрации.
«3 мая»
«Не знаю, что со мной. Когда этот мужчина усаживает меня перед окном, чтобы солнечные лучи выгодно подсвечивали мою кожу, всё внутри меня начинает пылать. Я уже не девочка‑гимназистка, которая краснеет от случайно брошенного взгляда кадета, но всё в душе моей переворачивается с ног на голову, а сердце готовится выскочить из груди.
Но я ничего не могу поделать с собой. Господи, дай мне сил противостоять этой страсти…
Матвей Иванович, мой дорогой покровитель, моя опора и надежда… Одному Богу известно, из каких низов он меня достал, обогрел, дал право называться женщиной. Только он один разглядел в скромной белошвейке, вынужденной от голода идти работать на швейную фабрику, выдающуюся модистку.
И я всегда была ему благодарна за это. Конечно, полюбить Матвея Ивановича как мужчину я никогда не смогу. Но и он не ждёт этого. Нам обоим просто хорошо вместе — ведь каждый из нас получает то, что ему нужно. Это… своего рода счастье.
А теперь этот мальчишка появился и мутит воду. Скорее бы он закончил этот несчастный портрет…»
«10 мая»
«Мне стыдно перед самой собой, перед своим отражением в зеркале. Эта страсть сводит меня с ума. Нет никаких сил больше держать это в себе.
Я уверена, что Игнат тоже чувствует нечто подобное. Как он замирает, когда я спрашиваю у него что‑либо, как вздрагивает, чувствуя на себе мой взгляд…
Боже, дай мне сил не броситься в этот омут. Матвей Иванович прибьёт нас на месте, если заподозрит, о чём я думаю. Завтра портрет будет готов. И я надеюсь, что духа этого художника больше не будет в моём доме».
«13 мая»
«Я пропала. Прости меня, маменька. Прости, Господи…
Как это случилось, не знаю. Не могу ни вспомнить, ни понять. Вчера Матвей Иванович задержался, что для него несвойственно. Игнат вызвался примерить портрет на стену в моей спальне, пока рама не готова.
И какой это портрет! Господи, да я как в зеркало смотрюсь… И столько всего в этих глазах!
Неужели Матвей Иванович не заметит?
„Девка, гулящая девка, а в барыни метит…“ — эхом отдаются в голове слова, услышанные когда‑то в детстве. Позор…
До сих пор не осознаю, что натворила. Только когда встала, вырвавшись наконец из объятий этого мужчины, я поняла, что с этой минуты моя жизнь не будет прежней.
И как я раньше жила без любви, без нежности?..»
Катерина закрыла дневник, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Она осторожно провела пальцем по пожелтевшим страницам, будто пытаясь прикоснуться к эмоциям, которые так искренне излила на бумагу Светлана.
— Значит, это всё‑таки произошло… — прошептала девушка. — И теперь понятно, почему Матвей Иванович поставил условие. Он не просто ревновал — он знал. Знал и угрожал…
Она снова открыла дневник на последней прочитанной странице, перечитала последние строки и покачала головой.
— Бедная Светлана… — тихо произнесла Катерина. — Ты так боялась, так стыдилась, но всё равно выбрала мгновение счастья. И заплатила за него молчанием, годами жизни с нелюбимым человеком…
Девушка аккуратно закрыла тетрадь, положила её на стол и подошла к портретам. Теперь она смотрела на них по‑новому — не просто как реставратор на старые холсты, а как свидетель чужой драмы, развернувшейся в этих стенах больше века назад.