— Расскажите о вашей работе, Валерий, — Евгения Григорьевна отодвинула тарелку, показывая, что с едой покончено. — Что именно вы строили на БАМе?
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aca8dvHlE0G_TRMH
— Участок дороги, — Валера тоже отодвинул тарелку, но руку со стола убрал, положил на колено. — Земляное полотно, потом рельсы укладывали. Работа тяжёлая, но нужная. Дорога эта — не просто стройка, она всю Сибирь изменит. Люди будут жить по-другому. Лучше!
— И вы верите в это?
— Верю, — он посмотрел ей прямо в глаза. — Я там жил, видел, как люди работают. Не за деньги даже — за идею. Чтобы будущее было. Мои ребята... — Он запнулся, поправился: — Рабочие, которые у меня на участке были, они ведь не глупые. Они понимают, что делают.
Евгения Григорьевна слушала внимательно, не перебивая. Потом сказала:
— Лена тоже сначала так думала. А потом...
— Мама, — Лена положила вилку. — Не надо.
— А что? Я просто хочу понять, — Евгения Григорьевна перевела взгляд на дочь. — Ты сама мне писала, как тебе там тяжело. Как ты сходишь с ума от недостатка света и тепла, как не хватает нормальной жизни, как ты скучаешь по дому. А теперь этот молодой человек приезжает, и ты готова забыть всё, что говорила?
— Я ничего не забыла, — голос Лены стал твёрже.
— Лена, ты всегда была импульсивной. — Евгения Григорьевна покачала головой. – Сначала тебе показалось, что это великая стройка, романтика, геройство. Потом ты поняла, что это тяжёлый труд, бараки, грязь. Теперь ты снова хочешь вернуться? А потом что?
Валера почувствовал, как в нём поднимается глухое раздражение. Он сдерживался, потому что понимал: эта женщина — мать Лены, хозяйка этой квартиры, она имеет право говорить. Но каждое её слово било по больному.
— Евгения Григорьевна, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я понимаю вашу тревогу. Вы переживаете за дочь. Но я здесь не для того, чтобы уговаривать Лену вернуться в Сибирь. Я приехал, чтобы быть с ней. Где она захочет.
— И вы готовы жить в Ленинграде? — Женщина прищурилась. — Работать на заводе? Ходить в чистых рубашках? Читать книги? Ходить в театры, музеи, картинные галереи?
Валера молчал. Он представил себя на заводе — у станка, в цеху, где пахнет маслом и металлом – это он умел. Чистые рубашки и одежду с иголочки – обожал. Но театры, книги, музеи... Валера вдруг остро почувствовал, что эти вещи для него не просто непривычны — они чужие. Как этот сервиз, как эти фужеры, как этот разговор за столом.
Читать он не любил – слишком скучно. Валера выучил пару десятков красивых фраз, услышанных от разных людей, и с десяток стихов, чтобы красиво ухаживать за девушками. Девушки охотно обманывались, считая его непоправимым романтиком и очень начитанным парнем.
— Я готов попробовать, — сказал он наконец.
— Попробовать? — Евгения Григорьевна усмехнулась. — А если не получится? Если вы не впишетесь? Что тогда? Снова уедете в свою Сибирь, а Лена останется одна? Или потащите её за собой?
— Мама! — Лена встала. — Хватит! Валера приехал не для того, чтобы его здесь экзаменовали. И вообще...
— Я просто хочу быть уверена, что моя дочь не сделает очередную глупость, — спокойно ответила Евгения Григорьевна, но в голосе её чувствовалась сталь.
— А я уверена, — Лена подошла к Валере, положила руку ему на плечо. — И хватит об этом. Мы сами разберёмся.
Наступила тишина. Евгения Григорьевна посмотрела на дочь, потом на Валеру. На лице её не было злости, скорее тревога — будто она уже много раз проходила этот разговор и знала, чем он кончится.
— И последний вопрос, Валерий: какое у вас образование? – спросила она.
— Я монтажник, - ответил он, вжав голову, словно в его профессии было что-то постыдное.
— То есть, высшего образования у вас нет?
— Нет… - выдохнул Валера.
— Мама, какое это имеет значение? – вскрикнула Лена.
— Может, и никакого, — пожала плечами Евгения Григорьевна.
— Валере нужно отдохнуть, он такой дальний путь проделал, а ты набросилась на него, будто он в чём-то перед тобой виноват! – Лена говорила громко, эмоционально.
— Я всего лишь задала несколько интересующих меня вопросов, - Евгения Григорьевна, в отличии от дочери, сохраняла полное спокойствие. – Хорошо, я не буду больше ничего спрашивать. Но, Валерий, — она повернулась к нему, — вы должны понимать: Лена — наш единственный ребёнок. Мы её растили, учили, старались дать всё, что могли. Её отец... он многого ожидал от неё. И если она решит связать свою жизнь с человеком из другого круга, это будет её выбором. Но вы должны знать, что мы не сможем притворяться, будто нам всё равно и нас всё устраивает.
— Я понимаю, — Валера поднялся. — Я не прошу вас принимать меня сразу. Я просто хочу быть с Леной. А всё остальное... жизнь покажет.
— Жизнь покажет? Ясно… значит, вы надеетесь на авось.
Возникла пауза. Евгения Григорьевна, которая явно чувствовала себя хозяйкой положения, взяла со стола стакан с компотом, отпила маленький глоток. Валера сидел, чувствуя на себе её проницательный взгляд, и думал о том, что этот ужин был тяжелее, чем любой рабочий день на БАМе. Там он знал, что делать. Здесь — нет.
— Что ж, понимаю, что вам нужно отдохнуть, — произнесла Евгения Григорьевна, и в её голосе вдруг послышались нотки, которые немного успокоили Валеру. — Леночка, постели гостю в свободной комнате.
Лена вздохнула с облегчением, улыбнулась Валере и отправилась готовить для него спальное место. Валера не знал, что делать под пристальным взглядом потенциальной тёщи, оставшись с ней наедине. Он был уверен в себе всегда. Всегда! Но эта женщина своим взглядом, голосом и речью свела его уверенность к нулю.
Валера смотрел на свою пустую тарелку, на хрусталь, на кружево скатерти, и в голове стучала одна мысль: «Чужой. Ты здесь чужой. И никогда не станешь своим».
— Валерий, у меня к вам ещё много вопросов, но я обещала Леночке, что больше ничего не стану спрашивать у вас сегодня, - сказала Евгения Григорьевна.
Валера кивнул, ненадолго оторвав взгляд от тарелки. Они сидели молча. Евгения Григорьевна внимательно смотрела на Валеру, а он – в стол.
Лена вернулась быстро, минут через пять, но эти минуты казались Валере вечностью. Лена села рядом с Валерой, под столом накрыла его руку своей. Он почувствовал тепло её пальцев, и на секунду стало легче.
— Что ж, нам всем нужно отдохнуть! – объявила хозяйка.
— Иди, отдыхай, мама, - сказала Лена. – Я со стола сама уберу. И посуду вымою.
— Я помогу! – вскочил из-за стола Валера, зацепив хрустальный фужер на высокой ножке. Фужер покачался-покачался, но не упал.
— Будьте аккуратны, молодой человек, - покачала головой Евгения Григорьевна. – Вся наша посуда привезена из-за границы. Таких экземпляров больше не достать.
— Да, конечно, - покраснел Валера. – Простите…
Евгения Григорьевна вышла из комнаты, неся своё достоинство, как фарфоровую вазу.
— Не обращай внимания, — тихо сказала Лена, когда шаги затихли в коридоре. Она принялась убирать тарелки, и Валера потянулся помогать, стараясь держаться подальше от хрупких фужеров. — Она просто боится.
— Чего? — спросил Валера, хотя догадывался.
— Что я пропаду. Что ты меня увезёшь на край света, и она меня больше никогда не увидит. Или что я останусь здесь, но стану другой. Не той, кого она растила.
— Я понял. Твоя мама явно хотела, чтобы её зять был с высшим образованием…
— Не бери в голову, Валера. В крайнем случае, получишь ты высшее образование, чтобы моя мама была спокойна. Заочно отучишься, я тебе помогу.
— Я готов. Ради тебя я на всё готов, даже вновь сесть за зубрёжку.
Валера ставил тарелки в раковину. Вода шумела, и в этом простом звуке было что-то успокаивающее.
Лена приблизилась к нему, обняла и прошептала на ухо:
— А вообще, ты справился. Ты у меня большой молодец.
— Это был экзамен? — спросил Валера.
— Что-то вроде того, — смеясь, ответила она. — Ты его выдержал.
Он обнял её в ответ, чувствуя, как пахнут её волосы — не духами, а чем-то домашним, родным. И подумал, что ради этого запаха, ради этой женщины он готов выдержать ещё не такие экзамены. Даже если они будут длиться всю жизнь.
— Давай приступать, — Лена взяла в руки грязную тарелку. — Ты вытираешь, я мою. Договорились?
— Договорились.
Они работали молча, и в этой тишине было что-то правильное, уютное. Валера брал из её рук тарелки, вытирал полотенцем, ставил в шкаф. Стекло звенело, вода журчала, где-то в комнате зашипел, а потом заговорил телевизор — Евгения Григорьевна включила какую-то передачу.
Когда с посудой было покончено, Лена провела Валеру в комнату, где была расстелена постель — свежее бельё, тонкое одеяло, подушка в наволочке с вышивкой.
— Постельное бельё тоже заграничное? – сразу понял Валера.
— Да, папа его из командировки привёз. Из Болгарии, кажется.
— Ясно…
— Валера, какая разница, где сшито это постельное бельё?
— У вас, похоже, всё в квартире заграничное. А у меня из заграничного – только одна-единственная куртка, которую я берегу, как зеницу ока.
— Не понимаю, к чему ты клонишь?
— Просто так сказал, к слово пришлось, - пожал он плечами, не глядя на Лену.
— Валера, неужели ты вбил себе в голову, что ты не моего круга?
— Наверное, так и есть…
— Глупости! Выброси их из головы! Слышишь меня?
— Я постараюсь…
— Валер, ты прости мою маму и не обращай внимания на то, что она говорила. Она может говорить, что угодно, но я всё равно сделаю так, как хочу Я! А я хочу быть с тобой – теперь я в этом окончательно убедилась!
— Надеюсь, я не зря проделал столь долгий путь к тебе, - устало вздохнул Валера, присаживаясь на кровать.
Лена села рядом, положила голову ему на плечо.
— Не зря, — тихо сказала она. — Ты только оставайся твёрдым до конца, слышишь? Не время сейчас раскисать.
— Я от тебя не оступлюсь, — Валера обнял её за плечи. — Просто мы люди взрослые и неприятно, когда родители вмешиваются в личную жизнь.
— Я удивляюсь, как моя мама до сих пор не принялась лично подбирать мне подходящую партию, - невесело усмехнулась Лена.
— Неужели она и на такое способна? – поразился Валера.
— Нет, конечно. Успокойся, я пошутила.
— Хороша шуточка! Я уж подумал – правда.
— Нет, моя мама хорошая, ты не подумай. Я у родителей одна, они меня любят и очень заботятся. Они хотят для меня лучшей жизни, понимаешь? Только «лучшая жизнь» в их понимании немного отличается от того, чего хочу я.
— Понимаю, - кивнул Валера.
— Ты просто не видел мою маму, когда я собралась на БАМ. Она неделю плакала, отца уговаривала меня не пускать. Потом перестала со мной разговаривать. А когда я уезжала, стояла на перроне и смотрела так, будто больше никогда меня не увидит.
Валера вспомнил свои проводы – его провожала только Тося. И больше никого. Тося… нет, не время сейчас думать о ней.
— Она боится, — продолжила Лена. — Боится, что я опять уеду. Боится, что ты меня увезёшь. Боится, что я буду жить в бараке, стирать в холодной воде в тазу, читать при свете керосинки. Она же знает, какая я была здесь — кружки, музыкалка, платья, книжки. А там я превратилась…
— Во что?
— В женщину, которая научилась топить печку, — усмехнулась Лена. — Которая может разогреть ужин на керогазе и не боится мышей. Которая поняла, что романтика — это когда есть горячая вода и туалет не во дворе.
Она говорила это с какой-то горькой усмешкой, и Валере стало не по себе. Он вдруг остро почувствовал, какую жизнь она там вела. Не такую, как он. Он-то привык к тайге, к морозу, к бытовым неудобствам. А она… она была цветком, который посадили в сухую землю.
— Ты жалеешь? — спросил он. — Что поехала?
— Не знаю, — Лена помолчала. — Иногда — да. Когда ветер задувал в щели комнаты, когда света не было, когда хотелось просто лечь и не вставать. А иногда — нет. Потому что там я встретила тебя.
Валера прижал её к себе. В горле стоял комок, и он боялся, что сейчас скажет что-то не то, что-то лишнее.
— Лен, — начал он осторожно. — А если я не впишусь здесь? Если не смогу? Если твоя мама окажется права?
Лена отстранилась, посмотрела ему в глаза. В её взгляде было что-то твёрдое, решительное, чего он раньше не замечал.
— Значит, уедем, — сказала она. — Куда угодно, городов в стране много. Только сразу предупреждаю – не в Сибирь. Туда я больше ни ногой!
— Значит, уедем, - словно эхо повторил Валера.
— Ложись спать. Завтра будет новый день. Завтра я поведу тебя на прогулку по городу, покажу самые лучшие места. Ленинград очень красив! Уверена, город тебе очень понравится, он просто не может оставить равнодушным.
Лена встала, поправила подушку, одёрнула простыню. Валера смотрел на её руки — тонкие, изящные. Конечно, такие руки предназначены для того, чтобы играть на пианино, но никак не для того, чтобы мёрзнуть в суровых краях.
Лена улыбнулась, погасила свет и вышла, притворив дверь. Валера лежал в темноте, смотрел в потолок и слушал, как бьётся его сердце. Ровно, спокойно. Впервые за долгое время — спокойно.
Он вспомнил, как стоял на перроне в Москве, как колебался, как хотел развернуться и уехать обратно. А теперь лежит здесь, в Лениной квартире, на заграничном белье, на вышитой наволочке, и чувствует — правильно. Всё правильно. Потому что она рядом. Потому что сказала: «Я выбираю тебя». Потому что гладила его по голове, и это было дороже любых бриллиантов.
Сон, наконец, начал одолевать его — веки тяжелели, мысли путались, превращались в обрывки, в картинки. Вот он идёт по улице, держит Лену за руку, они смеются. Вот он стоит у станка в незнакомом цеху, вот мать Лены смотрит на него через стол, и в глазах её — немой вопрос: «Ты достоин?»
А он не знал ответа. Может, и не достоин. А может, и Лена — не для него. Слишком много холодного блеска, как в тех серьгах, которые он вёз через всю страну.
Валера проснулся среди ночи. Кукушка в кухонных часах прокуковала три раза.
«Какая же у Лена мать – гадина, - посетила его первая мысль после пробуждения. – Нет, у Лены, конечно, характер тоже не подарок, но не настолько… А что если… что если Лена станет такой же, как её мать, через пять, через десять лет? Это же невыносимо – жить с такой женщиной».
Валера задумался. Почему вновь стал вспоминать девушек, с которыми у него были отношения.
«Вот Галя готовила вкуснее всех, впрочем, неудивительно, она же повар по образованию. Ира… Ира, пожалуй, была самой красивой. Какие у неё были губы! Нина… Нинка любила меня больше всех, на всё ради меня готова была, глупышка. Если бы я ей сказал с крыши московской высотки прыгнуть – она бы и прыгнула. Тося… Тося была самая умная и надёжная. Интересно, сделала она меня всё-таки отцом? Стоп… вот об этом точно не нужно думать. Дети на стороне не входят в мои планы. В моих планах на ближайшее время – только Лена. И никто кроме.
Лена… вот чем она меня взяла? Никогда не мог подумать, что так полюблю женщину. Словно околдовала она меня, приворожила. Хотя я во все эти привороты не верю».
Валера лежал в темноте, глядя, как лунный свет пробивается сквозь плотные шторы, рисуя на потолке причудливые узоры. Мысли не шли, они кипели, как вода в котле на таёжном костре.
Лена. Её мать. Галя, Ира, Нина, Тося. Все они смешались в какую-то тягучую, липкую кашу, в которой он увяз по уши.
«А что я вообще знаю о любви? — вдруг подумал он. — То, что бабы от меня сходили с ума? То, что я умел говорить красиво, когда надо? То, что у меня язык подвешен и внешность – как с обложки? А любовь ли это была?»
Валера сел на кровати, обхватив голову руками. В этой чужой комнате, на чужом белье, среди чужих книг и запахов, он вдруг почувствовал себя не просто чужим — пустым. Будто всё, что он думал о себе, было наносным, чужим, взятым напрокат.
«А если я сам себя обманываю? — пришла страшная мысль. — Если я не люблю Лену, а просто... просто мне кажется, что я должен её любить? Что она — моя награда за тяжкий труд? Что такой женщиной, как она, надо гордиться?»
Он вспомнил, как в первый раз увидел Лену — в поезде, идущим в Сибирь. Она вышла из своего купейного вагона на станции, чтобы подышать воздухом. Вся такая правильная, чистая, она смотрела на снующих по перрону людей с лёгким презрением. И он решил: она будет моей. Не подойду, не познакомлюсь — будет моей. Он решил взять её, как берут высоту, как берут участок дороги, который никто не брался строить.
И взял. Красиво взял. Со стихами, с комплиментами, с той самой уверенностью, которая всегда работала безотказно. И Лена забыла про своё высокомерие. Попалась на удочку Валеры, как многие девушки.
«А может, и не попалась? — усмехнулся он в темноте. — Может, она сама меня взяла? Как трофей. БАМ, герои-строители, романтика... Ей нужен был герой. А я оказался под рукой».
Он лёг обратно, уставился в потолок. Тиканье часов на кухне разрывало тишину на мелкие кусочки. Тик-так. Тик-так. Будто кто-то отсчитывал время до какого-то важного, необратимого момента.
Валера вспомнил Тосю. Не так, как раньше — мельком, а вдруг ярко, отчётливо. Как она провожала его на вокзале. Как стояла на перроне, прижав руки к груди, и смотрела. Не плакала. Просто смотрела, и в глазах её было что-то такое, что он тогда не понял, а сейчас, кажется, начинал понимать.
«Она знала, — подумал он. — Знала, что я не вернусь. Знала, что я её обману. И всё равно смотрела с надеждой. И не плакала».
А он тогда подумал: ну, Тоська, перебесится. Найдёт себе другого. Таких, как она, много — тихих, незаметных, надёжных. Которые и печку истопят, и детей вырастят, и слова поперёк не скажут.
Нашла ли она кого? Кого родила – сына или дочь? Он не знает. Он ничего о ней не знает, потому что не хотел знать. Ему было некогда, неинтересно. Он строил дорогу. Участвовал в великой стройке, считая, что строит свою большую жизнь, своё светлое будущее.
Кукушка прокуковала четыре раза. Валера понял, что больше не уснёт. Он осторожно встал, нащупал брюки, достал папиросу. Вышел в коридор, босиком, стараясь не скрипеть половицами, прошёл на кухню.
Здесь было тепло, пахло чем-то сладким, аппетитным. Валера открыл форточку, закурил, высунувшись в сырую апрельскую темень. Дождь перестал, но воздух был тяжёлым, мокрым. Он курил и смотрел на двор-колодец, на бельевые верёвки, на два окна, в которых горел свет.
Четыре утра. Почему люди не спят в тех окнах? Может, у них кто-то заболел или ребёнок плачет?
Ребёнок… Валера вновь вспомнил о Тосе. Он крепко зажмурился и представил себя с ребёнком на руках. Хотел бы он сейчас такой жизни? Ответ был однозначным: нет! Не готов он пока к детям. Не построил ещё того, что хотел бы построить.
— Валера, ты чего не спишь? – услышал он шёпот за спиной.
— Я думал, - признался он. – А ты?
— И я тоже думала.
— Расскажешь мне, о чём?
— Не о чём, а о ком. О нас с тобой, о ком же ещё.
— И что надумала?
— То, что мы с тобой обязательно будем вместе. Всегда.
— Я согласен, - улыбнулся он. – Только… только давай немного повременим с детьми.
— Ты не хочешь иметь детей? – удивилась Лена.
— Хочу, но не сейчас. Чуть позже, когда всё утрясётся.
— Чего ждать, Валера? Мои родители нам помогут, если надо будет.
— Опять родители! При чём здесь твои родители? Зачем на них уповать, если мы и сами уже будем родителями?
— Что здесь такого? Когда родители помогают с внуками – это нормально. Ты чем опять недоволен, Валера?
— Просто я не хочу, чтобы твои родители попрекали меня своей помощью. Не хочу слышать от них, что я ни на что не способен!
— Они такого не скажут. Тем более, это совсем не так. Я знаю, Валера, что ты можешь добиться многого.
— Я уже в этом сомневаюсь.
— Что с тобой случилось, Валера? Там, на БАМе ты был совсем другим человеком. Куда делась твоя уверенность? Я и правда тебя не узнаю.
— Я и сам не знаю, что случилось. Наверное, условия изменились. Там приходилось выживать, бороться, а здесь… боюсь, что здесь я потеряю себя.
— Не потеряешь. Я буду рядом, — Лена подошла ближе, обняла его за плечи. — Ты просто устал за целый год жизни в суровых краях. Сейчас попал в новую обстановку – и тебе тяжело. Я тоже после возвращения с БАМа почти неделю ходила сама не своя. Вообще не понимала, где я и что я. Потом я стала прежней. И у тебя всё пройдёт, нужно только время.
Она забрала у него горящую папиросу, затушила о блюдце.
— У нас в квартире не курят, - ласково сказала она. – Идём спать. Просто ложись – и ни о чём не думай. Спи. Тебе нужно отдохнуть от мыслей…
Они вернулись каждый в свою комнату. Валера лёг и стал считать. Досчитал до ста, двухсот, а потом провалился в тяжёлый, беспокойный сон.