— Лена ушла в кино, - ответила Валере её мать. – Когда вернётся, я не знаю.
— Она одна ушла или с подругой?
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/acVpV7JHY34Vkbfl
Валера с трудом держал себя в руках, в нём заиграла жуткая ревность: а вдруг Лена с новым ухажёром в кино отправилась?
— Моя дочь – человек взрослый, - спокойно ответила женщина. – Она мне не докладывает, с кем она уходит и во сколько вернётся. Характер у Лены, знаете ли, своенравный, она с детства никого не слушалась. Я, между прочим, была категорически против её отъезда в Сибирь! Но разве она меня послушала? Собрала вещи – и уехала. Вот такая у меня дочь! Хотя, уверена, вы успели узнать её характер.
— Да, успел, - замялся Валера. Он неловко топтался на пороге, не зная, что делать дальше.
— А вы проходите, - пригласила хозяйка широким жестом, заметив его неловкость. – Посидим с вами, чаю попьём, поговорим на разные темы…
— Спасибо. Я лучше подожду Лену на улице, не хочется вас стеснять.
— От чего же? Вы меня вовсе не стесняете, напротив, мне будет очень интересно с вами пообщаться, узнать вас получше. Лена сказала, что у вас свадьба намечалась на конец апреля.
— Да, намечалась, - Валера утёр пот со лба, но переступать порог не спешил. – Мы поссорились, и теперь я приехал, чтобы помириться.
— Вы проходите, проходите, - повторила женщина. – Не бойтесь, я не кусаюсь, - слегка улыбнулась она. – Ах, да, я забыла представиться, меня зовут Евгения Григорьевна.
— Рад познакомиться, - слегка склонил голову Валера.
— Ну же, Валерий, смелее. Хватит вам топтаться на пороге.
— Я хотел Лене цветы купить, но так спешил, что забыл, - признался Валера. – Я схожу за цветами и вернусь.
— Цветочный киоск здесь совсем недалеко: выходите из подъезда и идёте направо, доходите до столовой – и далее метров 200 налево.
— Спасибо, - кивнул Валера и поспешил уйти.
Сидеть за чаем с Лениной матерью совершенно не входило в его планы. Он приехал с одной целью – помириться с Леной и сейчас с ума сходил от мысли, что она ушла в кино неизвестно с кем.
— Цветы, значит, — тихо повторила Евгения Григорьевна, провожая его взглядом. — Что ж, это правильно. Только если она не захочет вас принять, то никакие цветы не помогут.
Она закрыла дверь, а Валера, словно ошпаренный, сбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. На улице он перевёл дух, прислонившись спиной к холодной стене подъезда. Дождь всё моросил, мелкий, противный, пробирающий до костей. Но Валера не чувствовал холода — внутри всё горело.
«Куда она пошла? С кем? — мысли метались, как звери в клетке. — Неужели всё-таки нашла себе какого-нибудь интеллигента-очкарика?»
Валера зло сплюнул и заставил себя двинуться в сторону цветочного киоска, о котором говорила Евгения Григорьевна. Ноги шли сами, а голова была занята другим. Он представлял, как поднимается к Лене, как вручает ей цветы, как достаёт коробочку с серьгами. А потом... А потом что?
Киоск нашёлся быстро — маленькая голубая будка у гастронома. Продавщица равнодушно осмотрела его с ног до головы.
— Цветы нужны. Самые лучшие, - сказал Валера, окидывая взглядом небогатый ассортимент.
— Розы есть. По рублю двадцать штука. Вам сколько?
— Пять. Нет, семь, — поправился он, вспомнив, что собирался купить не три, как советовала попутчица, а семь. Семь роз. Символично, наверное. Хотя он не понимал этих символов.
Продавщица достала из ведра с водой длинные стебли. Розы были красные, почти бордовые, с плотными, ещё не до конца раскрывшимися бутонами. Валера взял их одной рукой, заплатил, и тут же почувствовал себя нелепо. С букетом в руке он чувствовал себя ещё больше чужим в этом городе, чужим на этой улице, чужим в своей собственной шкуре.
Валера вернулся к дому, но подниматься не стал. Встал у подъезда, прислонившись к фонарному столбу, и закурил. Розы он держал в левой руке, опустив их вниз, чтобы дождь не мочил бутоны. Время тянулось медленно. Он смотрел на окна Лениной квартиры — там горел свет, и иногда по шторам скользила тень. Евгения Григорьевна ходила по комнате. Ждала, наверное, что он поднимется.
Валера докурил, бросил окурок в лужу, закурил снова. Прохожие косились на него — высокий красавец, с букетом, стоит у подъезда как памятник самому себе. Валере было всё равно, он не обращал ни на кого внимания.
Он простоял так почти час. Рука с цветами затекла, дождь усилился, потом снова поутих. Валера уже начал думать, что Лена, может быть, ушла не просто в кино, а на весь вечер, когда на другой стороне улицы показалась фигура в плаще.
Лена шла быстрым шагом, чуть наклонив голову, чтобы дождь не мочил лицо. Плащ был распахнут, под ним — тёмное платье, волосы собраны в узел на затылке. Валера замер, боясь пошевелиться, боясь её реакции на его появление.
Лена заметила Валеру. Замедлила шаг, остановилась метрах в двадцати от него, прямо под фонарём. Свет падал на её лицо, и Валера увидел, как оно изменилось. Стало тоньше, острее, с какими-то новыми, упрямыми складками у губ. Или ему только казалось?
Они смотрели друг на друга через серую пелену дождя, через апрельскую сырость. Валера хотел шагнуть, но ноги не слушались. Он стоял и сжимал розы так, что шипы прокалывали кожу.
Лена первая сделала шаг навстречу. Медленно, не глядя под ноги, глядя только на него. Подошла, остановилась в шаге. От неё пахло духами и ещё чем-то — чужим для него.
— Здравствуй, Валера.
— Здравствуй, — голос его сел, прозвучал хрипло.
Она посмотрела на розы, потом ему в лицо.
— А я не сомневалась, что ты приедешь, - сказала она с лёгкой усмешкой. – Только – зачем?
— Как зачем? — Он растерялся, не зная, куда деть букет. — Ты же знаешь, зачем. Я не мог... Я понял, что не могу без тебя, Лена.
Она молчала. Взгляд её был странным — не радостным, не недовольным, а каким-то отстранённым, будто она уже тысячу раз прокрутила в голове этот разговор и теперь просто ждала, когда он закончится.
— Это тебе, — Валера протянул розы. Рука дрожала, капли воды слетали с лепестков. — И ещё... — Он полез во внутренний карман куртки, нашарил коробочку. — Вот. Я хотел, чтобы у тебя были самые красивые серьги.
Лена взяла цветы, но к коробочке не прикоснулась. Посмотрела на неё, потом опять на него.
— Валера... зачем? — повторила она тихо. — Зачем ты приехал? Мы же всё уже решили.
— Мы? Ничего мы не решили, — голос его стал твёрже. — Ты решила. А я... я не согласен. Я люблю тебя, Лена. Я без тебя не могу. Я рассчитался там, на БАМе. Всё, назад пути нет... — он запнулся, чувствуя, как слова звучат жалко и неубедительно. — Я готов быть с тобой. Здесь. В Ленинграде. Где ты скажешь. Только не гони…
Лена отвернулась. По её щеке скатилась капля — то ли дождя, то ли слезы, он не понял.
— Пойдём ко мне, — сказала она глухо. – С матерью тебя познакомлю.
— Мы уже познакомились, - ответил Валера. Он хотел поговорить с Леной наедине, глаза в глаза, присутствие её матери при разговоре явно не входило в его планы.
Лена пошла к подъезду, не оглядываясь. Валера догнал, открыл дверь, пропустил её вперёд. В лифте они стояли молча, глядя каждый в свою стенку. Коробочка с серьгами жгла карман, розы в Лениной руке казались увядшими, хотя они были свежими.
Квартира встретила их теплом и запахом чая. Евгения Григорьевна стояла в прихожей, сложив руки на груди. Взглянула на Лену, на цветы, на Валеру — и ничего не сказала. Только качнула головой, принимая какое-то решение.
— Проходите на кухню. Чай только что заварила.
Валера разулся, повесил куртку на вешалку. Прошёл в коридор, оглядываясь. Квартира была с высокими потолками, тяжёлыми дверями, паркетом. Всё здесь было добротным, старым, с историей. Книжные шкафы, картины на стенах, пианино в углу большой комнаты. Он, человек из простой семьи, чувствовал себя чужим в этом пространстве, где каждая вещь дышала иной, непонятной ему жизнью.
Лена прошла на кухню, поставила розы в хрустальную вазу. Села к окну, глядя в темноту. Валера сел напротив, не зная, куда девать руки.
Евгения Григорьевна разлила чай по чашкам — тонким, с золотым ободком. Поставила на стол вазочку с вареньем, тарелку с печеньем, сделала бутерброды с колбасой и сыром.
— Я, пожалуй, пойду, — сказала она, глядя на дочь. — Вы поговорите. А я в комнате посижу, телевизор посмотрю.
Она вышла, плотно притворив дверь. Стало тихо — только часы на стене тикали и где-то вдали, за двойными рамами, шумел дождь.
Валера смотрел на Лену, не решаясь заговорить. Она сидела, отведя глаза, и перебирала пальцами край скатерти.
— Лена... — начал он. – Я приехал, чтобы помириться, чтобы у нас было всё, как прежде. Пожалуйста, давай не будем дуться друг на друга из-за пустяков.
— Из-за пустяков? – округлила глаза Лена. – Я предложила тебе выбирать: или я, или эта ненавистная стройка. И что в итоге? Ты остался там! Ты не поехал со мной, Валера! Ты сделал свой выбор!
— Лена, милая! Леночка, мой выбор – это ты. Навсегда. Я с ума сходил без тебя. Я окончательно понял, что не могу без тебя жить. Мне без тебя воздуха не хватает, понимаешь?
— Ты любишь меня, Валера? – Лена пристально смотрела ему в глаза.
— Люблю? — Валера даже растерялся от такого вопроса. — Да я... Лена, я ради тебя на всё готов. Я же бросил всё, понимаешь? Всё, что я построил за этот год. Я приехал сюда, в твой город, где я никому не нужен, где я никто, лишь бы быть с тобой. Если это не любовь, то что тогда?
— А ты не понял? — Лена вдруг подняла на него глаза, и в них блеснуло что-то похожее на злость. — Мне не нужно, чтобы ты бросал всё ради меня! Мне не нужно, чтобы ты становился никем! Я не хочу быть для тебя женщиной, из-за которой ты отказался от всего, а потом, через год или десять лет, начал бы меня в этом упрекать!
— Да что ты говоришь такое? — Валера опешил. — Ты боишься, что я буду тебя упрекать?
— Я не боюсь этого, Валера. Просто не хочу портить тебе жизнь. Если тебе было хорошо там, так возвращайся. Вдруг здесь, в Ленинграде, ты и правда не сможешь найти своё место? У нас с тобой опять начнутся ссоры и в итоге нам всё равно придётся расстаться.
— Нет, Леночка, нет! Я не выдержу ещё одного расставания.
— Валера, ты подумай хорошенько, не торопись. Реши раз и навсегда для себя: чего ты хочешь?
— Я не знаю, — выдохнул он наконец. — Я не знаю, чего я хочу. Я знаю только, что без тебя мне плохо. Так плохо, что хоть в петлю лезь.
Лена молчала, пристально глядя на него.
— Я несчастлив без тебя, — повторил Валера упрямо.
— А счастлив ли ты со мной? — спросила она. — Там, в Сибири, мы ругались почти каждый день. Я капризничала, ты терпел, потом взрывался, потом мы мирились. И так по кругу. Мы оба мучились. Ты хочешь, чтобы это продолжилось здесь, в Ленинграде? Чтобы я пилила тебя за то, что ты не вписываешься в эту жизнь, а ты злился на меня за то, что я вытащила тебя с БАМа?
Валера молчал. Он не знал, что ответить. Потому что она была права. Во всём права.
— Я не знаю, что делать, — сказал он наконец. — Я не знаю, Лена. Я люблю тебя. Это я знаю точно. А всё остальное... я запутался. Ну, найди же ты ответ!
Лена шагнула к нему, обняла его. Он обнял её в ответ, чувствуя, как бьётся её сердце — часто, тревожно.
— Давай не будем решать сегодня, — сказала она тихо. — Поспи. Отдохни с дороги. А завтра... завтра подумаем вместе. Хорошо?
— Хорошо, — выдохнул он. — Только... Лена...
— Что?
— Я купил тебе серьги. С бриллиантами. Я хотел, чтобы у тебя было всё самое лучшее. Я для этого и работал. Для тебя.
Лена подняла голову, посмотрела на него. В глазах её стояли слёзы, но она улыбалась — той самой улыбкой, ради которой он был готов на всё.
— Покажи, — попросила она.
Валера достал коробочку, протянул. Лена открыла, посмотрела на бриллианты, которые ослепительно блеснули в свете кухонной лампы. Она долго молчала, потом закрыла коробочку и зажала её в кулаке.
— Красивые, — сказала она. — Но я надену их, когда мы будем по-настоящему счастливы. Когда перестанем ссориться друг с другом по пустякам. Договорились?
— Договорились, — кивнул Валера и почувствовал, как с плеч сваливается огромная тяжесть. Не вся, но хотя бы часть.
Они стояли посреди кухни, обнявшись, и дождь за окном шумел уже не так угрюмо, а тихо, мирно, словно убаюкивая город.
— Я пойду, - сказал Валера, с трудом разлепляя объятия.
— Куда ты собрался? – удивилась Лена.
— В гостиницу. Я приду к тебе завтра. Ты же сама сказала, что о нашем будущем мы будем думать завтра.
— Ты останешься у меня, - решительно заявила Лена.
— У тебя? Нет, мне как-то неловко… Я лучше в гостиницу.
— Ты что – мамы моей испугался? – усмехнулась Лена.
— Нет, просто на самом деле как-то неудобно. Что ты скажешь своим родителям, если я останусь?
— Валера, я не думала, что ты такой смущённый. Со мной ты себя вёл уверенно, раскованно, особенно при знакомстве. Так что же ты оробел перед будущей тёщей?
— Будущей тёщей? – вздёрнул брови Валера.
— Мы же с тобой пожениться собирались. Или ты уже передумал?
— Нет, Леночка, конечно, я не передумал. Иначе – зачем бы я приехал?
— Вот и оставайся, привыкай.
— А твой отец? Он скоро придёт?
— Отец в командировке. Вернётся дня через три или четыре. Так что – остаёшься?
Лена смотрела на него, не сводя глаз, и этот взгляд сводил Валеру с ума.
— Да, останусь, - ответил он, не в силах спорить.
— Хорошо! Тогда сейчас ужинать будем. Я пока разогрею, а ты иди, маму на ужин позови.
— Я? Лена, может, ты сама?
— Валера! – Лена взмахнула густыми ресницами, и он сразу всё понял, открыл дверь и вышел из кухни.
Евгения Григорьевна находилась в своей комнате, смотрела телевизор, дверь в комнату была открыта. Женщина не слышала, как подошёл Валера. Он немного постоял в дверях, потом тихо постучал по наличнику.
— Евгения Григорьевна. Лена зовёт вас на ужин.
— Только меня? А как же вы, Валерий? – повернулась она.
— И меня тоже… - сказал Валера, чувствуя, как эти простые слова даются ему с трудом. Он всё ещё чувствовал себя чужим в этом доме.
Евгения Григорьевна была одета уже не в домашний халат, а в элегантную блузку кремового цвета и бежевую юбку. Валера заметил это только тогда, когда женщина встала с дивана.
— Вы прекрасно выглядите, - не удержался от комплимента Валерий.
— Спасибо, молодой человек. Вы уж простите, что изначально предстала перед вами в неподобающем виде. Просто я не ждала гостей. Тем более, таких важных.
— Ну, что вы? Какой же я важный? – махнул рукой Валера.
Стол накрыли в большой комнате. Евгения Григорьевна, видимо, решила, что кухня для такого случая — место слишком тесное и простое. Валера, войдя, на секунду замер на пороге. Стол был сдвинут к центру, покрыт тяжёлой скатертью, которую, как он догадался, доставали только по большим праздникам.
На столе уже стоял сервиз с синими цветочками, тонкий, почти прозрачный. Валера видел такие в витрине магазина, но в руках никогда не держал. Хрустальные фужеры, серебряные приборы, салфетки, сложенные веером. Всё блестело, переливалось, и ему казалось, что одно неловкое движение — и этот мир, хрупкий и чужой, рассыплется на мелкие осколки.
— Садитесь, Валерий, — Евгения Григорьевна указала ему на место, с которого открывался вид на пианино и книжные шкафы.
Валера послушно сел. Стул оказался жёстким, с высокой спинкой, и он не знал, как правильно положить руки — на стол или на колени. Лена, вошедшая следом с тарелкой, легко коснулась его плеча, поставила перед ним тарелку и улыбнулась, будто хотела сказать: «Не бойся, я рядом». Но ему от этого не стало легче.
Евгения Григорьевна заняла своё место во главе стола. Движения у неё были плавные, выверенные — она расставляла блюда так, словно делала это всю жизнь перед важными гостями, и каждое её движение было исполнено достоинства. Валера смотрел на её руки — ухоженные, с аккуратным маникюром.
Валера попробовал несколько предложенных блюд, все они показались ему вкусными.
— Вот, попробуйте ещё салатик, - предложила старшая хозяйка. – Не зря же я старалась, готовила, пока вы ждали Лену у подъезда.
Вкус салата был нежный, почти невесомый, и Валера вдруг почувствовал, что не знает, как это оценить. Сказать «вкусно» — слишком грубо. Сказать «изысканно» — язык не повернётся, слово чужое.
— Давно не ел ничего подобного, - улыбнулся Валера. – Собственно, последний год я питался в основном в столовой. Там таких блюд не подают.
Евгения Григорьевна чуть улыбнулась, принимая комплимент.
— У нас в семье вообще принято готовить дома. Моя мать, бабушка Лены, была из обедневших дворян, и она всегда говорила: «Хороший дом держится на кухне». Конечно, сейчас не те времена, но привычки остались.
Валера кивнул, хотя не совсем понял, при чём тут дворяне. Он вообще чувствовал себя так, будто сдаёт экзамен, к которому не готовился. Лена, сидевшая слева от него, ела молча, но он краем глаза видел, что она поглядывает на него с каким-то странным выражением — то ли с тревогой, то ли с нежностью.
Ужин продолжился. Валера старался есть аккуратно, смотреть, как это делают Лена и её мать, копировать их движения. Но всё равно чувствовал себя неуклюжим — то вилку слишком высоко держал, то тянулся за хлебом, когда это, наверное, было не принято. Лена раз за разом мягко поправляла его взглядом, и от этого становилось ещё хуже.
— Валерий, — Евгения Григорьевна поставила локти на стол, сложила пальцы домиком. — Лена писала мне, что вы работали мастером участка. Это большая ответственность?
— Да, — Валера положил вилку в тарелку, чувствуя, что надо отвечать обстоятельно. — Участок большой, людей много. За всем надо смотреть: и за техникой, и за планом, и за людьми, чтобы никто не напился, не замёрз, не получил травму. Вечная мерзлота — дело серьёзное, один неправильный шаг, и всё... — Он осёкся, поняв, что говорит слишком много и слишком просто.
— И вы справлялись? — в голосе Евгении Григорьевны не было сомнения, скорее вежливое любопытство.
— Старался, — Валера взял себя в руки. — Начальник участка хвалил. Говорил, что перспективы есть.
— Мама, — вмешалась Лена, — Валера очень хороший работник. Его все уважали. Даже начальник, хотя они часто спорили.
— Спорили? — Евгения Григорьевна перевела взгляд на дочь. — О чём?
— О том, как лучше делать, — ответил Валера, чувствуя, что Лена пытается его выгородить, и ему это было и приятно, и неловко одновременно. — Он человек старой закалки, привык, чтобы всё делали по старинке. А я видел, что можно быстрее, эффективнее. Не всегда сходились во мнениях.
— И кто чаще оказывался прав?
Валера помолчал, потом усмехнулся:
— По-разному. Иногда я, иногда он. Но он начальник, так что последнее слово всегда было за ним.
Евгения Григорьевна кивнула, будто делала для себя какие-то заметки. Потом поднялась, взяла со стола тарелки.
— Переходим к чаепитию. Лена, поможешь?
Они вышли на кухню, и Валера остался один. Он оглядел комнату, стараясь не крутить головой как деревенский простак. Книжные шкафы занимали целую стену — корешки твёрдые, матовые, с золотым тиснением. Не то что его книжки в мягких обложках, которые он читал в общежитии. На пианино стояла фотография в рамке — Лена, совсем ещё девочка, в белом фартуке, с букетом гладиолусов. Третьеклассница, наверное.
Он провёл рукой по скатерти, осторожно, чтобы не сдвинуть тарелки. Ткань была дорогая, с вышивкой, и он вдруг остро почувствовал, как нелепо выглядят здесь его руки — широкие, с въевшейся соляркой под ногтями, с мозолями, которые не скоро сойдут.
Вернулись Лена с матерью. Принесли чай.
— Я даже шарлотку на скорую руку успела испечь, - сказала Евгения Григорьевна, отрезая кусок пирога и кладя его в тарелку Валеры.
— Спасибо, Евгения Григорьевна, вы очень вкусно готовите. Я давно такой еды не пробовал. Правда…
— Это традиция, — женщина снова села на своё место, расправила салфетку. — В нашей семье всегда уделяли большое внимание дому, быту. Мой муж, отец Лены, родом из семьи учёных. Пережил с семьёй блокаду. Тяжело было, но они сохранили библиотеку... Ценности, знаете ли, бывают разными.
Она посмотрела на Валеру, и в этом взгляде было что-то изучающее, оценивающее. Он понял: сейчас его проверяют. Не грубо, не прямо, но проверяют.
— А ваши родители, Валерий? — спросила она. — Кем они работают?
— Отец — слесарь на заводе, — ответил Валера, стараясь говорить спокойно, без вызова. — Мать — швея. Они простые люди.
— Простые — не значит плохие, — Евгения Григорьевна кивнула, но в её интонации промелькнуло что-то — то ли снисхождение, то ли сожаление. — Простота, знаете, бывает разной. Есть простота душевная, а есть... ну, назовём это ограниченностью.
Лена резко подняла голову, но Валера опередил её:
— Мои родители не ограниченные. Они честные люди. Они меня вырастили, выучили, можно сказать, дали путёвку в жизнь.
— Это похвально, — произнесла Евгения Григорьевна после паузы. — Ценить своих родителей — хорошее качество.