Часть 11. Глава 72
– Сердцебиение ритмичное, сто сорок ударов в минуту, – комментировала Барченкова, не отрывая взгляда от монитора, где пульсирующая точка на чёрно-белом экране отсчитывала ровные, уверенные удары. – Движения активные, ребёнок чувствует себя хорошо, шевелится, значит, кислородного голодания нет. Плацента на месте, отслойки не наблюдается, что очень важно при таком сроке. Вес примерно полтора килограмма – для тридцатой недели это вполне достойный показатель, малыш набирает массу нормально. Лёгкие, конечно, ещё незрелые, это естественно, но у нас есть время, и мы можем ввести препараты, чтобы ускорить их созревание. Пока процесс не активизировался, есть окно возможностей, и я предлагаю его использовать по максимуму.
– А если роды всё-таки начнутся прямо сейчас? – спросила Мария, не отрывая взгляда от экрана, где застыл силуэт её малыша. Голос её звучала ровно, профессионально, но внутри всё сжималось от одной только мысли о том, что этот крошечный человечек может появиться на свет раньше времени.
– Если начнутся – мы примем их, – твёрдо ответила Барченкова, и в её голосе прозвучала та спокойная уверенность, которая передалась и Званцевой. – У нас есть всё необходимое для выхаживания даже глубоко недоношенных детей. Инкубаторы последнего поколения, аппараты ИВЛ с самыми щадящими режимами вентиляции, неонатологи высшей категории, которые круглосуточно находятся в отделении. Мы готовы к любому сценарию, Мария. Но, – она отложила датчик и аккуратно вытерла живот беременной мягкой салфеткой, – я надеюсь, что мы сможем хотя бы на несколько дней отсрочить встречу. Каждый лишний день, который малыш проведёт в утробе – это огромный, неоценимый вклад в его здоровье. Каждый день снижает риски, даёт лёгким дополнительное время на созревание, укрепляет нервную систему.
– Я согласна на всё, – твёрдо сказала Мария, и в её голосе не было ни тени сомнения. Она снова стала врачом, принимающим решение, от которого зависит жизнь. – Делайте то, что считаете нужным. Я полностью доверяю вам.
– Вот и отлично, – Барченкова сделала подробную пометку в карте, и её рука двигалась быстро, уверенно, без единой лишней закорючки. – Сейчас мы переведём тебя в палату интенсивной терапии беременных, поставим систему с препаратами, которые снимают сокращения матки и подавляют родовую деятельность. Плюс сделаем уколы для созревания лёгких ребёнка – курс обычно составляет двое суток. И будем наблюдать в динамике. Гайк Арутюнович Сафарян останется дежурить всю ночь, я буду на связи круглосуточно, в любой момент готова приехать, если возникнет необходимость.
– Спасибо, Людмила Владимировна, – искренне сказала Мария, чувствуя, как благодарность переполняет её. – Я знаю, что в хороших руках.
– Ты в лучших руках, – поправила её заведующая, и в её глазах мелькнуло что-то очень тёплое, почти материнское – то, что обычно остаётся за кадром профессионального общения. – А теперь отдыхай. Тебе нужны силы. Выспись, пока есть возможность, потому что, если роды начнутся, тебе понадобится вся твоя выдержка.
Её перевезли в небольшую одноместную палату, которая, к удивлению Марии, оказалась почти уютной. Здесь были не обычные больничные стены с казённой плиткой, а мягкие пастельные тона – приглушённый персиковый и нежный бежевый, – удобная кровать с регулируемым изголовьем и пультом управления, широкое кресло для посетителей, покрытое плюшем, и даже небольшой холодильник, заботливо укрытый деревянной панелью, чтобы не нарушать атмосферу домашнего тепла.
На подоконнике стояла небольшая композиция из искусственных цветов – аккуратная, не навязчивая, но создающая ощущение, что здесь не просто больничная палата, а место, где о тебе заботятся. Медсестра – молодая девушка с открытым лицом по имени Настя – ловко поставила капельницу, проверила все показатели на мониторе, задёрнула шторы, поправила одеяло и бесшумно вышла, оставив за собой полумрак и тишину.
Мария осталась одна. В палате было тихо-тихо, только монитор мерно попискивал, отсчитывая удары её сердца и сердца её ребёнка, да где-то за окном, далеко внизу, изредка проезжали машины, напоминая о том, что за стенами клиники продолжается обычная жизнь. Она положила руку на живот и почувствовала слабое, едва уловимое движение – малыш шевелился, давая о себе знать, словно говорил: «Я здесь, с тобой, всё хорошо».
– Ну что, маленький, – прошептала она, поглаживая живот круговыми движениями. – Ты уж потерпи немного, ладно? Ещё рановато нам с тобой знакомиться. Полежи ещё пару недель, наберись сил, подрасти немножко. Мир подождёт, никуда не денется.
В ответ снова последовало движение – лёгкий толчок, совсем слабенький, будто малыш услышал её голос и решил ответить. То ли протест, мол, «не хочу больше ждать», то ли согласие – понять было невозможно. Званцева улыбнулась, и в этот момент почувствовала, как слёзы сами собой наворачиваются на глаза. Она не плакала – врач не плачет, он действует, собирает себя в кулак и делает то, что нужно, – но сейчас, в тишине, наедине со своим страхом и надеждой, позволила себе несколько секунд слабости. Несколько секунд, чтобы просто побыть не доктором Званцевой, а женщиной, которая боится за своего ещё не родившегося ребёнка.
Дверь тихо, почти беззвучно открылась, и на пороге появился Данила. Он выглядел осунувшимся и бледным – видно было, что это время, пока Марию осматривали и переводили в палату, он провёл в коридоре, не находя себе места, прокручивая в голове самые страшные сценарии. Но при виде жены он постарался улыбнуться, хотя улыбка получилась немного дрожащей и неуверенной.
– Пускают? – тихо спросил он, кивая на палату. – Я там в коридоре сидел, думал, с ума сойду. Медсестра сказала, что можно зайти, но не хотел мешать.
– Иди сюда, – позвала Мария, протягивая руку. – Иди ко мне.
Данила подошёл, осторожно присел на край кровати, стараясь не потревожить капельницу и провода, и взял её ладонь в свои. Пальцы у него были холодными и слегка дрожали – нервное напряжение давало о себе знать, несмотря на все его попытки казаться спокойным.
– Что сказали? – спросил он, глядя ей в глаза. – Коллеги что говорят? Честно, только честно. Я хотел было к Барченковой сунуться, но побоялся. Лучше всё узнаю от тебя.
– Пока всё стабильно, – ответила Мария, сжимая его ладонь. – Поставили капельницу, чтобы остановить схватки и снять тонус матки. Завтра начнут вводить препараты для созревания лёгких ребёнка – это стандартная практика при угрозе преждевременных родов. Если повезёт и организм отреагирует на терапию, сможем выиграть несколько дней. А может, и больше.
– Несколько дней? – переспросил Данила, и в его голосе прозвучала растерянность, смешанная с надеждой. – А потом? Что будет потом?
– Суп с котом, – пошутила Мария, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя внутри всё сжималось от неопределённости. – Может быть, удастся продлить беременность и на более долгий срок. Всё зависит от того, как организм будет реагировать на лечение. Но я хочу, чтобы ты был готов к любому развитию событий. Дети на тридцатой неделе выживают, Данила. И вырастают здоровыми, крепкими, ничем не отличающимися от тех, кто родился в срок. Я сама видела такие случаи в своей практике, не раз и не два. И ты тоже. Современная медицина творит чудеса.
– Я не о том, – покачал головой Данила, и его глаза стали серьёзными, почти строгими. – Я о тебе. Как ты? Не как врач, не как специалист. Как моя жена. Как мама нашего ребёнка.
– Я… – Мария замялась, подбирая слова, которые смогли бы передать всё, что творилось у неё внутри. – Знаешь, столько лет принимала роды, столько раз говорила женщинам, что всё будет хорошо, что они в надёжных руках, что волноваться не о чем… А сейчас понимаю, что это самое страшное – быть по ту сторону. Когда ты не контролируешь процесс, когда ты просто лежишь и ждёшь, а от тебя почти ничего не зависит. Когда ты знаешь ровно настолько, чтобы понимать все возможные риски, но не можешь на них повлиять. Это… это тяжело, Данила.
– Но ты же не просто ждёшь, – возразил Береговой, и в его голосе зазвучала та самая упрямая, несгибаемая уверенность, которая когда-то заставила Марию влюбиться в него. – Ты борешься. Ты здесь, ты делаешь всё, что нужно – соглашаешься на лечение, выполняешь все рекомендации, сохраняешь спокойствие. И я знаю, что ты сильная. Самая сильная женщина из всех, кого я встречал.
– Спасибо, – прошептала Мария, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слёзы, но теперь это были слёзы облегчения. Она сжала его руку сильнее, словно ища в этом прикосновении опору. – Ты позвонил своим родителям? Они знают? Я не хочу, чтобы они волновались, но и скрывать от них такое нельзя.
– Позвонил, – кивнул Данила, устраиваясь поудобнее на краю кровати. – Мама сначала испугалась, конечно, но я объяснил ситуацию. Сказал, что всё под контролем, что ты в лучшей – нашей – клинике и под наблюдением лучших специалистов. Она обещала приехать завтра утром. Отца я тоже предупредил, он сказал, что будет на связи и если что – примчится в любую минуту. А ещё он сказал… – Данила запнулся, словно не зная, стоит ли продолжать.
– Что сказал? – насторожилась Мария.
– Сказал, чтобы я держался и не паниковал. И что он верит в нас. Во всех троих.
Она хотела сказать ещё что-то, но в этот момент почувствовала, как живот снова напрягся – слабая, но отчётливая схватка прокатилась волной, на мгновение перехватив дыхание и заставив пальцы вцепиться в край больничной простыни. Она замерла, сосредоточившись на дыхании, и через несколько секунд напряжение отпустило, оставив после себя лишь тупую, ноющую тяжесть в пояснице.
– Что? – встревожился Данила, подавшись вперёд. В его глазах Мария увидела тот самый испуг, который так старалась не показывать сама.
– Ничего. Капельница ещё не полностью подействовала. Всё в порядке.
– Может, мне позвать Сафаряна? – Он уже привстал с кресла, готовый в любую секунду броситься к двери.
– Не надо. Если схватки усилятся – тогда позовём. А пока… просто посиди со мной. – Её голос прозвучал твёрже, чем она сама ожидала, и муж послушно опустился обратно.
Он кивнул, осторожно пересел в кресло. Они сидели в тишине, слушая мерный писк монитора, и каждый думал о своём. Мария – о том, как важно сейчас сохранить спокойствие и довериться коллегам, которых она знала и уважала не один год. Данила – о том, что он должен быть сильным, должен держаться, потому что сейчас его жена нуждается в нём как никогда, и он не имеет права показать, как сильно сам боится.
В палату тихо вошла медсестра. Проверила капельницу, записала показатели давления и пульса, спросила, не нужно ли чего.
– Воды больше не подтекают? – уточнила она, взглянув на чистую простыню.
– Нет, – ответила Мария. – Кажется, процесс остановился.
– Это хорошо, – улыбнулась Настя, и в её улыбке было что-то тёплое, по-настоящему поддерживающее. – Людмила Владимировна сказала, что если день и ночь пройдут спокойно, то утром сделают контрольное УЗИ и примут решение. Вы пока отдыхайте. А вам, – она повернулась к Даниле, – я могу принести раскладушку и одеяло. Если захотите остаться, конечно.
– Спасибо, – кивнул Данила. – Это было бы замечательно.
Когда медсестра вышла, Мария повернула голову к мужу и с улыбкой сказала:
– А ты молодец. Вспомнил, как руки мыть перед осмотром, наконец-то.
Данила усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то мальчишеское, смущённое:
– Ты меня так отчитала тогда, что я теперь на всю жизнь запомню. Кстати, а когда ты успела стать такой строгой? Я думал, что только на работе ты доктор Званцева, а дома – просто моя жена.
– Всё смешалось, – вздохнула Мария, проводя свободной рукой по животу, где снова почувствовала едва уловимое движение. – Сегодня и не знаю, кто я больше. Врач, который знает всё, что может пойти не так? Или просто женщина, которая боится за своего ребёнка?
– Ты – Маша, – просто сказал Данила. – Моя жена, мама нашего малыша. И ты справишься. Мы справимся. Слышишь? – Он говорил тихо, но с такой уверенностью, что Мария невольно поверила ему.
Береговой подошёл, наклонился и поцеловал её в лоб, а Мария закрыла глаза, чувствуя, как страх постепенно отступает, сменяясь тёплой, тягучей усталостью. Капельница мерно капала своё, монитор пищал, где-то за окном проехала машина, и этот обычный, почти бытовой звук показался ей удивительно успокаивающим. Вернувшаяся Настя развернула раскладушку в углу, положила на неё тонкое одеяло и подушку.