Глава 7(3)
Циклы: "Курсант Империи" и "Адмирал Империи" здесь
— Плодотворно, Александр. Очень плодотворно. — Капеллан мягко улыбнулся. — Двое моих сокамерников изъявили желание исповедаться. К утру мы дошли до третьей главы Книги Бытия.
— Добровольно изъявили? — уточнил я с подозрением.
— Разумеется. — Улыбка Капеллана стала ещё благостнее. — После того как я объяснил им, что Господь видит всё. И что раскаяние — единственный путь к спасению. И что ночь длинная, а я никуда не тороплюсь.
Я представил себе эту картину и рассмеялся:
— Думаю, они теперь станут другими людьми.
— Аминь, — ухмыльнулся Капеллан.
Нас провели через здание участка — мимо дежурной части с её вечной суетой, мимо скамеек с задержанными, мимо хмурых полицейских, которые провожали нашу живописную компанию настороженными взглядами. Папа шёл впереди, всё ещё держа осанку закалённого рецидивиста.
Двери участка открылись, и в лицо ударил вечерний воздух — свежий, пахнущий волей. Утреннее солнце золотило шпили небоскрёбов, превращая стальные громады Москва-сити в сказочные башни из детских книжек.
Свобода. Чёрт возьми, как же хорошо.
Прямо перед входом в ОВД, на служебной парковке, стояли знакомые аэрокары — чёрные, представительские, с гербом «Имперских Самоцветов» на дверце. Нас встречал начальник моей службы безопасности в окружении телохранителей и адвокатов.
Папа почему-то встал столбом.
Рядом с одним из джипов, по-прежнему в идеально отглаженном форменном белоснежном халатике и с безупречной причёской, стояла Асклепия. Предмет странной, необъяснимой привязанности нашего сурового сержанта.
В руках она держала плед и термос.
— Виктор Анатольевич, — её голос был мелодичным, с едва уловимыми механическими нотками, — вы освободились. Я рада.
Папа открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Его лицо, секунду назад выражавшее несгибаемую волю закалённого уголовника, приобрело выражение школьника, застуканного за списыванием.
— А... Асклепия? — выдавил он наконец. — Ты... откуда... здесь?
— Корней Николаевич сообщил о вашем скором освобождении, — невозмутимо пояснила Асклепия, приближаясь к нему с пледом наперевес. — Я рассчитала оптимальное время прибытия и приехала вас встретить. Вы не отвечали на сообщения. Это было... — она сделала паузу, словно подбирая слово, — ...тревожно.
— Меня тут это... — Папа замялся, покосившись на нас. Мы с Толиком делали каменные лица, хотя у меня уголки губ предательски дёргались. — Задержали. По ошибке. Телефон отобрали...
— Я понимаю. — Асклепия подошла вплотную и решительным жестом накинула плед ему на плечи. — Вы замёрзли.
— Да не замёрз я! — Папа дёрнулся, но не скинул плед. — Ася, люди смотрят...
— В термосе бульон, — продолжала она, словно не слыша возражений. — Куриный, с травами, как вы любите. И бутерброды. Вы не ели двадцать один час. Это неприемлемо.
— Асклепия!
— Это не обсуждается, Виктор Анатольевич.
Папа бросил на нас взгляд — затравленный и умоляющий. Суровый сержант штрафбата, гроза новобранцев а теперь еще и авторитет среди уголовников, стоял посреди парковки полицейского участка, закутанный в плед, и пытался сохранить остатки достоинства перед андроидом-медсестрой.
Толик закусил губу так сильно, что вскрикнул. Даже Мэри — наша мрачная, неулыбчивая Мэри — отвернулась, типа перекидываясь парой фраз с Капелланом, но я заметил, как дрогнули её плечи.
— Ладно, — буркнул Папа, повернувшись ко мне и заторопившись. — Поехали, уже. Что стоим мажор?
Папа что-то пробормотал себе под нос — что-то, подозрительно похожее на ругательство, видя, что в этот момент я не обращал на него никакого внимания, и послушно направился к машине, волоча за собой плед как мантию опального короля.
Я же не слышал, что происходило рядом, так как увидел ее.
Таша выглядела измотанной — тени под глазами, волосы небрежно собраны в хвост, одежда помята. Видно было, что она не спала. Но улыбка на её лице была настоящей, тёплой, и от этой улыбки что-то дрогнуло у меня внутри.
— Привет, — сказала она, когда я подошёл.
— Привет, — отозвался я. Гениальное начало разговора, да. Просто вершина красноречия.
— Как ощущения?
— Странные. Непривычно не сидеть в камере с криминальными элементами.
— Понравилось? — пошутила она.
— Пока не знаю, — хмыкнул я. — Сидел недолго. Похоже, благодаря вам, госпожа Николаева.
Мы стояли друг напротив друга, и между нами было что-то — неоформленное, хрупкое, но настоящее. Она протянула руку и коснулась моей щеки — лёгкое, почти невесомое прикосновение.
— Спасибо, — сказал я тихо.
— Благодарить будешь потом. Интервью с тебя, помнишь?
— Помню.
— Виктор Анатольевич! — голос Асклепии донёсся от первой машины. — Вы не доели бутерброд!
— Да сыт я уже! — огрызнулся Папа из салона.
— Это не обсуждается.
Толик, уже забравшийся в машину, заржал так громко, что было слышно даже снаружи. Кроха просунул голову в окно и радостно крикнул:
— Вкусно!
— Это бутерброд Виктора Анатольевича! — возмутилась Асклепия.
— Извините! — насупился Кроха, жуя.
Я посмотрел на Ташу. Она смотрела на меня. И оба мы улыбались — не потому что происходящее было смешным, хотя оно было смешным, а потому что иногда, после очень тёмных дней, наступают такие моменты, когда всё вдруг становится хорошо...
Друзья, на сайте ЛитРес подпишитесь на автора, чтобы не пропустить выхода новых книг серий.
Подпишитесь на мой канал и поставьте лайк, если вам понравилось.