Поезд дёрнулся и пошёл.
Тамара Ивановна прижала к груди сумку из кожзаменителя, потёртую на углах, с отставшей подкладкой, которую она сто раз собиралась зашить и всё никак. В сумке лежали три банки варенья. Два абрикосовых, одно черносмородиновое. Всё из своего сада.
Серёжа уже забрался на верхнюю полку. В свои четырнадцать он ещё умел спать на ходу, как кот. Внизу Тамара Ивановна и её дочь Вера устраивались напротив двух незнакомых попутчиков. Женщина в норковой шапке и мужчина с газетой.
Вера смотрела в окно на огни Заречного, которые медленно уходили назад.
— Мам, ты варенье-то не забыла? — спросила она, не поворачиваясь.
— Вот оно. В сумке.
— Просто Гале небось и носить некогда, там работа, дача, дети. Сама же не сварит никогда.
— Ничего, поедят.
Вера немного помолчала.
— Три банки взяла?
— Три.
— Зачем три-то, мам? Куда им три?
— Лишним не будет. Галю хоть угощу как следует.
Вера больше ничего не сказала. Тамара Ивановна поняла, что разговор закончен, и посмотрела на руки. Руки у неё были тёмные, суставчатые, не городские. Она убрала их под сумку.
В купе пили чай. Попутчица в норковой шапке оказалась разговорчивой. Звали её Людмила Петровна, ехала в Москву на выставку хризантем. Третий год подряд.
— А вы по каким делам? — спросила она Тамару Ивановну.
— К сыну. К Алёше. Он там с семьёй живёт, — сказала Тамара Ивановна. — Внук у меня там, Гоша. Ему восемь лет уже.
— Давно не видались?
— Почти год. Алёша приезжал летом, один, ненадолго. А мы вот теперь сами.
— Дела у них.
— Да, дела. Галя работает, Алёша работает. Им некогда.
Людмила Петровна покивала с пониманием и налила себе ещё кипятку.
Вера тихо сидела у окна и смотрела на тёмные поля. Потом повернулась к матери и вдруг сказала:
— Ты помнишь, как мы с Алёшей на Новый год ёлку наряжали? Он всё гирлянду на кота вешал. Кот орал.
— Помню.
— Уже не помнит, наверное.
— Кошки не помнят обид. Он давно умер, тот кот.
— Алёша, я имею в виду. Что мы так наряжали.
Тамара Ивановна посмотрела на дочь.
— Почему не помнит. Помнит.
— Ну и хорошо. — Вера отвернулась обратно к окну.
Мужчина с газетой за это время не проронил ни слова. Он читал про плавку стали. Или делал вид, что читает.
Под стук колёс Тамара Ивановна задремала, положив руки на сумку с вареньем. Ей приснился сад. Абрикосы были крупные в том году, крупнее обычного, и она варила их на большой печи, и горячий пар шёл над кастрюлей, и в форточку светило летнее утро.
Москва встретила их утром в серой поземке.
На перроне стоял Алёша. Поднял руку, когда увидел мать. Он стал ещё чуть лысее с лета, заметила Тамара Ивановна. И пальто хорошее.
— Доехали? — спросил он.
— Доехали, — сказала Тамара Ивановна и поцеловала его в щёку.
— Хорошо. Такси я заказал, внизу ждёт.
Серёжа тащил чемодан и смотрел по сторонам с видом человека, которому всё здесь интересно, но показывать это не хочется. Вера взяла мать под руку.
В такси ехали молча. Алёша сидел впереди и разговаривал по телефону с кем-то про накладные.
Квартира была на девятом этаже, маленькая, но сделанная хорошо. Всё светлое, всё своё. Тамара Ивановна вошла и сразу поняла, что здесь ей негде поставить ноги, не задев чужого порядка.
В прихожей стояла Галя.
Галя была женщина аккуратная, вежливая, с коротко стриженными волосами и тем особым московским выражением лица, которое означает одновременно доброжелательность и занятость.
— Тамара Ивановна, здравствуйте. Вера. Проходите.
— Здравствуй, Галочка. Вот, привезла тебе...
— Потом, потом, давайте сначала разберётесь. — Галя сделала жест в сторону прихожей, где уже стояли их вещи.
Гоша выглянул из комнаты. Маленький, серьёзный, в очках. Он посмотрел на бабушку из-за косяка и не вышел.
— Гошенька, — позвала Тамара Ивановна. — Иди сюда, дай посмотрю на тебя.
Гоша вышел. Подошёл. Дал себя обнять, стоя прямо, чуть напрягшись, как обнимают чужие.
Тамара Ивановна почувствовала это и отпустила его раньше, чем хотела.
— Большой стал. Умный, поди?
— Учится хорошо, — сказала Галя за него. — Иди, Гоша, у тебя урок.
Гоша ушёл.
Тамара Ивановна поставила сумку на пол.
Они прошли в комнату. Галя принесла чай. Алёша сидел на диване с телефоном.
— Ну как вы там? — спросил он мать.
— Хорошо. Нормально. Картошку убрала хорошую в этом году.
— Это хорошо.
— Крыша немного потекла над сараем, но Витя Коломиец помог перекрыть.
— Понятно.
— Алёш, — сказала Тамара Ивановна. — Ты звони чаще. Я всегда дома.
— Мам, я звоню.
— Раз в две недели — это нечасто.
— Мам, у меня работа, ты же понимаешь.
— Понимаю. Я не в укор. Просто говорю.
Помолчали. Галя поставила на стол печенье в вазочке. Тамара Ивановна взяла одну штуку и положила обратно, потому что печенье было дорогое и красивое, не для неё.
— Мы хотели на выставку, — сказала Вера. — В Манеж. Там, говорят, художники.
— Туда надо с утра, очереди, — сказал Алёша. — Я бы с вами, но у меня в пятницу совещание.
— Мы сами.
— Ну, сами так сами.
Тамара Ивановна смотрела в стакан с чаем. Чай был хороший, китайский, не как у неё дома. Она подумала, что надо было взять банку мёда, у неё есть липовый, прошлогодний, хороший мёд. Зачем взяла варенье, оно везде есть. Мёд надо было.
Поздно.
Вечером, когда все разошлись по своим углам, Тамара Ивановна лежала на диване в гостиной и смотрела в потолок. Вера спала уже. Серёжа смотрел телевизор в наушниках, беззвучно шевеля губами.
Из-за двери детской слышались иногда звуки: Гоша возился, шелестел чем-то.
Тамара Ивановна тихо встала, подошла к двери и послушала. Потом осторожно приоткрыла.
Гоша сидел за столом под лампой. Перед ним были карточки. Он что-то учил. Слова на английском.
Он поднял голову, посмотрел на бабушку.
— Не спишь? — спросила Тамара Ивановна.
— Нет. Завтра контрольная.
— Можно я посижу?
Гоша пожал плечами. Это означало «можно».
Тамара Ивановна вошла, осторожно, стараясь не занять много места. Села на край кровати. Посмотрела, как он смотрит в карточку, потом откладывает её, берёт следующую.
— Что учишь?
— Неправильные глаголы. Мама говорит, их надо наизусть.
— Тяжело?
— Не очень.
Помолчали.
— Гош, — сказала Тамара Ивановна. — Ты помнишь, как ты ко мне приезжал маленький? Лет пяти.
Гоша подумал.
— Нет.
— У меня в саду была груша. Ты с неё упал. Совсем немного упал, невысоко, не ушибся даже. Но так испугался. И сказал: «Баба, груша плохая, она меня укусила».
Гоша слабо улыбнулся. Не потому что смешно, а чтобы не обидеть.
Тамара Ивановна увидела эту улыбку и замолчала.
Она сидела ещё немного. Смотрела на его руки, которые перебирали карточки. Руки были тонкие, не деревенские. Городские руки. Он никогда и не будет деревенским. Это правильно. Это хорошо. Алёша правильно сделал, что остался в Москве. Здесь для него всё есть.
— Иди спать, бабушка, — сказал Гоша, не грубо, просто. — Тебе же завтра на выставку.
— Да, пойду. Учи.
Она встала, подошла к двери. Остановилась.
— Гоша.
— Что?
— Я на столе варенье оставлю. Абрикосовое. Ты ел когда-нибудь?
— Не помню.
— Попробуй. Хорошее.
Гоша кивнул и опять посмотрел в карточку.
Ночью Тамара Ивановна не спала.
Она лежала и слушала, как за стеной спит квартира. Часы тикали. Где-то далеко шёл мусоровоз. Алёша кашлянул во сне.
Она думала о том, что завтра выставка. Что там будут картины. Она любила картины, в молодости ходила в их городской музей, там было немного, но была одна картина с речкой и ивой, которую она любила. Она думала, что в Манеже небось совсем другое, московское, большое. Что она будет стоять там и смотреть, и вокруг будут люди, и все они будут понимать что-то такое, чего она не понимает.
Потом она думала о Гоше.
Он не помнит грушу. Он не помнит, как приезжал маленький, как она давала ему первую клубнику с грядки, как он ел её прямо немытой и смеялся. Она помнит всё это очень подробно. Как он тогда пах. Как держал её за палец.
Ему восемь лет. Он учит неправильные глаголы. Скоро ему будет десять, потом пятнадцать, потом двадцать. У него будет своя жизнь, хорошая жизнь, московская. И она будет ездить к нему раз в год, а может, реже, и он будет стоять в дверях детской и смотреть на неё вежливо и немного чужо, и она будет сидеть на краю его кровати и стараться не занять много места.
Это не его вина. Это просто так устроено.
Тамара Ивановна повернулась на бок и посмотрела в тёмное окно. За окном были огни. Много огней, всё небо в огнях. Нет, не небо. Дома. Это окна домов. Звёзд не видно.
Она вспомнила, как Алёша маленький боялся темноты и просил оставлять щёлку в двери. И она всегда оставляла. Лежала потом в своей комнате и смотрела на эту полоску света из коридора и думала о том, что он вырастет, и станет большим, и не будет бояться темноты. И он вырос. И не боится.
Всё правильно.
Она поняла, что не пойдёт на выставку.
Это понимание пришло тихо, как будто оно было там давно, просто она ещё не смотрела в ту сторону. Она поедет домой. Первым поездом, или вторым, который есть. Вера пусть остаётся, Вере хорошо здесь, у неё подруга Света живёт в Химках. А она поедет.
Не потому что плохо. Не потому что обиделась. Просто здесь не её воздух, не её потолок, и она знает это, и лучше уехать, чем три дня делать вид, что нет.
Она осторожно встала. Серёжа спал на раскладушке у стены, неудобно, подтянув колени. Она поправила на нём одеяло, он не проснулся.
На кухне она зажгла маленький свет над плитой и вынула из сумки банки с вареньем. Две поставила на стол. Третью оставила в сумке, чёрносмородиновое, она увезёт его обратно, не потому что жалко, а просто так. Потом подумала и поставила все три.
Листок нашла в ящике стола, там где карандаши и ключи и всякий мусор. Написала коротко.
«Алёшенька и Галочка, простите, что помешали. Варенье оставляю. Гошу поцелуйте. Мы поедем, не беспокойтесь. Доедем хорошо. Мама.»
Написала, прочитала. Добавила ещё одно слово поперёк листка, так что пришлось повернуть его: «Звони».
Потом разбудила Веру.
Вера не стала спорить. Она вообще умела не спорить с матерью в пять утра. Она только посмотрела на неё молча, потом встала и начала собирать вещи.
Серёжу будить не стали. Он проснулся сам, учуял что-то во сне, сел на раскладушке.
— Едем? — спросил он шёпотом.
— Едем, — сказала Тамара Ивановна.
— Жалко. Я хотел Красную площадь посмотреть.
— В следующий раз.
— Ладно.
Он начал складывать вещи без лишних слов. Тамара Ивановна любила его за это.
Они оделись в прихожей тихо, как умеют одеваться люди, которые не хотят тревожить чужой сон.
Она последний раз посмотрела на кухню. Три банки на столе, жёлтые и тёмные. Записка придавлена хлебницей, чтобы не съехала.
Хорошо.
Она тихо закрыла дверь.
На улице было холодно и темно, и Москва ещё спала. Только дворник в оранжевом жилете скрёб лопатой тротуар далеко. Снег шёл мелкий, сухой, налетал с ветром в лицо.
Вера взяла мать под руку.
— Мам.
— Что.
— Ты не расстраивайся.
— Я не расстраиваюсь.
— Просто они живут так. Они привыкли жить так.
— Я понимаю.
— Гоша ещё маленький. Он потом поедет к тебе, когда постарше.
— Может, приедет.
— Приедет. Точно.
Тамара Ивановна ничего не ответила. Они шли по тёмному двору к дороге, где можно поймать машину. Снег скрипел под валенками.
Серёжа шёл чуть сзади, тащил чемодан и смотрел на дома. Потом поднял голову вверх и остановился.
— Бабушка. Смотри.
Тамара Ивановна остановилась и посмотрела, куда он показывал.
Между домами, в узком просвете, там где кончались крыши, было небо. Совсем немного неба, полоска. И в этой полоске горела одна звезда. Одна, потому что больше не пробивались.
Тамара Ивановна посмотрела на неё.
— Видишь? — сказал Серёжа.
— Вижу.
— Я думал, в Москве звёзд не бывает.
— Бывает. Одна.
Они постояли ещё немного. Потом пошли дальше.
В поезде, когда Москва уже ушла назад и за окном стали появляться первые поля в рассветной серости, Тамара Ивановна снова сидела с руками на коленях и смотрела в окно.
Вера дремала напротив. Серёжа уснул мгновенно, как всегда.
Было тихо. Постукивало.
Тамара Ивановна думала о том, что дома сейчас холодно в сенях и надо будет сразу затопить печь. И что картошка в погребе лежит хорошо, она укрыла её правильно. И что в феврале уже начнёт прибывать свет, долгий ещё февраль, но он прибывает, это точно.
Потом она думала о том, как Гоша найдёт записку.
Скорее всего, утром, когда встанет завтракать. Придёт на кухню, увидит три банки, удивится. Потом увидит записку. Прочитает.
Она не знала, что он почувствует.
Может, ничего особенного. Может, просто скажет маме, что бабушка уехала, и сядет есть кашу. И это тоже хорошо. Это тоже правильно.
А может, он откроет банку. Возьмёт ложку и попробует варенье. Абрикосовое. Оно в меру сладкое, с кислинкой, с тем особым запахом, который бывает только когда варишь из своих абрикосов, не купленных, а своих, снятых утром, ещё тёплых от солнца.
И может, что-то шевельнётся.
Она не рассчитывала на это. Она просто оставила варенье.
За окном поднималось белое зимнее утро над полями. Где-то там, за горизонтом, был её дом, её сад, её груша, которую Гоша не помнит. Всё это ждало её, никуда не делось.
Тамара Ивановна откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.
Поезд шёл домой.
Утром Гоша пришёл на кухню и увидел три банки. Постоял. Взял записку. Прочитал медленно, по словам, потому что у бабушки был трудный почерк. Потом взял ложку. Открутил крышку у банки с абрикосовым. Попробовал. Постоял ещё немного над кухонным столом, держа ложку. Потом пошёл за телефоном.
Набрал.
«Баба, вы доехали?»