Октябрь выдался на удивление тёплым, словно лето решило вернуться ненадолго, попрощаться перед долгой зимой. Бабы говорили — «бабье лето», и суетились, торопясь доделать огородные дела, пока солнце ещё греет. Арина же радовалась этой отсрочке холодов потому, что можно было подольше оставаться в лесу.
Она и сама не заметила, как встречи на опушке стали не случайностью, а привычкой. Сначала она боялась, что Егор сочтёт её навязчивой, что ему надоест её общество. Но он приходил каждый день. Иногда она ждала его, иногда он ждал её — и ни разу не случилось так, чтобы кто-то не пришёл.
— Не боишься? — спросил он однажды, когда они сидели на старом поваленном дереве у ручья. — Люди увидят — говорить будут.
— Пусть говорят, — ответила она, но в голосе не было прежней решимости. Она уже начала замечать взгляды.
— Легко сказать, — усмехнулся Егор, но усмешка вышла невесёлой. — Ты не знаешь, как это бывает. Я-то привык. А ты…
— А что я? — она повернулась к нему. — Я тоже не сахарная.
Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, от которого у Арины всегда начинало щемить под ложечкой. В его глазах было что-то такое, что заставляло её чувствовать себя одновременно и беззащитной, и невероятно сильной.
— Ты другая, — сказал он наконец. — Ты не такая, как они.
— Это плохо?
— Это хорошо. — Он помолчал, потом добавил тише: — И опасно.
Она не стала спрашивать, что он имеет в виду. Она и так знала.
В деревне заметили. Не сразу — поначалу Арине казалось, что она умеет прятаться, что её утренние уходы «по ягоды» или «по травы» остаются незамеченными. Но деревенские глаза видели всё. Особенно те, кому больше всех было нужно своё — чужая жизнь, которую можно было обсудить, перемыть косточки, вывернуть наизнанку.
Первой, как водится, заметила баба Зина.
Она возвращалась от колодца с двумя вёдрами воды, когда Арина, не заметив её за кустами сирени, выскользнула из калитки Порченых. Девушка оглянулась, поправила платок и быстрым шагом направилась в обход, задами, к своему дому. Баба Зина поставила вёдра на землю и долго смотрела ей вслед, сложив губы в блюдце. А к обеду уже знала вся улица.
— Видела я её, — шептала она в лавке Клавдии, перебирая горох. — Своими глазами видела. Из калитки вышла, как ошпаренная. И морда красная, и глаза бешеные. Ох, не к добру это.
— А может, она к Марье за советом ходила? — неуверенно предположила Клавдия, хотя сама уже навострила уши.
— Какой совет от нечистой? — фыркнула баба Зина. — Там не совет, там приворот. Видать, уж присушила ведьма девку к своему внучку. Иначе зачем бы она туда шлындала?
К вечеру новость обросла подробностями. Кто-то «видел», как Арина и Егор обнимались у реки. Кто-то «знал наверняка», что мать Арины уже билась в истерике и проклинала тот день, когда родила дочь. Кто-то «слышал от самой Марьи», что свадьба не за горами. Ложь перемешивалась с правдой, и в итоге получалась такая густая каша, что разобрать, где что, не мог уже никто.
Арина чувствовала это нарастающее давление. Проходя по улице, она ловила на себе взгляды — колючие, осуждающие, любопытные. Подруги, с которыми она ещё неделю назад перекидывалась словом, теперь отворачивались. Даже учительница Зоя Павловна, всегда такая ровная и справедливая, посмотрела на неё в классе с каким-то новым, изучающим выражением.
— Ты бледная, Арина, — сказала она после урока. — Не заболела?
— Всё хорошо, Зоя Павловна, — ответила Арина, чувствуя, как горят щёки.
— Смотри, — учительница помолчала, потом добавила тише: — Если что — приходи. Я слушать умею.
Арина благодарно кивнула, но не пошла. Что она могла сказать? Что её сердце разрывается между любовью и страхом? Что она каждую ночь просыпается от того, что ей кажется — за окном шепчутся? Что она боится даже выйти на улицу, потому что знает — за ней следят?
Егор чувствовал то же самое. Он стал молчаливее, хмурее. Когда они встречались теперь, он чаще оглядывался по сторонам, прислушивался к шорохам.
— Они следят, — сказал он однажды, когда они сидели в старой кузнице у реки. — Вчера вечером двое прошли мимо нашего дома три раза. Просто так, для виду.
— Может, показалось? — неуверенно спросила Арина.
— Не показалось. Я их узнал. Петька Гнус и Сенька Хромой. Те, которые окна мне били.
— Зачем им?
— Затем, — он усмехнулся, но усмешка вышла горькой, — что я Порченый. А ты со мной связалась. Значит, и ты теперь порченая.
— Ерунда, — сказала Арина, но голос её дрогнул.
Он повернулся к ней, взял за руку. Ладонь у него была горячая, шершавая, и Арина чувствовала, как бьётся в запястье пульс — её или его, она не разбирала.
— Слушай меня, — сказал он серьёзно, и в глазах его не было обычной мягкости. — Если станет совсем страшно — уходи. Не надо геройствовать. Я сам справлюсь.
— А если я не хочу уходить? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.
— Тогда… — он запнулся, и в его лице что-то дрогнуло. — Тогда придётся быть сильной.
— Я сильная, — сказала она, хотя сама в это не верила.
Он не ответил, только притянул её к себе и поцеловал в макушку. Арина прижалась щекой к его груди и слушала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, успокаивающе. В этот момент она чувствовала себя в безопасности. Но когда она возвращалась домой, когда проходила мимо закрытых ставней и любопытных глаз, страх возвращался.
Мать молчала. Это было страшнее любых криков. После того разговора на кухне она не поднимала тему Порченых, не спрашивала, куда Арина ходит. Но взгляд у неё стал такой — тяжёлый, выжидающий, как у кошки перед броском. Она следила за дочерью, не отрываясь, и это постоянное напряжение изматывало Арину больше, чем деревенские сплетни.
Однажды вечером, когда Арина собиралась выйти «проветриться», мать остановила её в сенях.
— Куда?
— Пройдусь.
— Не ходи.
— Мам…
— Я сказала — не ходи. — Голос у матери был спокойный, но в нём чувствовалась такая сталь, что Арина попятилась. — Будешь сидеть дома. И завтра. И послезавтра. Пока я не решу, что делать.
— Ты не имеешь права держать меня взаперти, — сказала Арина, чувствуя, как закипает злость.
— Имею, — мать шагнула к ней, и Арина увидела в её глазах не гнев, а страх. — Пока ты под моей крышей — будешь делать, что я скажу. Я тебя родила, я тебя вырастила, я за тебя отвечаю. А ты… ты не понимаешь, во что ввязываешься.
— Я всё понимаю, — Арина повысила голос. — Это ты не понимаешь. Ты слушаешь бабьи сплетни и веришь, что Егор — колдун. А он просто человек. Хороший, добрый. И я его…
— Молчи! — мать почти закричала, и в голосе её прорвалось что-то такое, от чего Арина замолчала. — Не смей произносить это слово. Не смей.
Они стояли друг напротив друга в тёмных сенях, и между ними было расстояние в три шага, но казалось — пропасть. Арина вдруг остро, до боли, почувствовала, как далеко она от матери, как они перестали понимать друг друга. И виновата в этом была не любовь к Егору — виноваты были слова, сказанные чужими губами, взгляды, брошенные украдкой, страх, который поселился в каждом доме.
— Я всё равно буду с ним, — сказала она тихо, но твёрдо. — Даже если ты запретишь выходить. Даже если все будут против.
Мать не ответила. Только отвернулась, и плечи её дрогнули. Арина постояла ещё мгновение, потом развернулась и ушла в свою комнату, хлопнув дверью.
Она не вышла в тот вечер. И на следующий день не вышла. Мать заперла калитку на новый замок и унесла ключ с собой на работу. Арина сидела у окна и смотрела на улицу, где проходили люди, лаяли собаки. Ей казалось, что она в клетке.
Егор ждал. Сначала на опушке, потом у реки, потом просто бродил по деревне, надеясь увидеть её. На третий день он не выдержал и подошёл к их дому.
Он не знал, что мать Арины взяла отгул и была дома.
— Здравствуйте, — сказал он, когда она вышла на крыльцо. — Можно Арину?
Мать посмотрела на него так, будто перед ней стоял не человек, а чума. В её глазах было что-то первобытное, животное — страх, смешанный с ненавистью.
— Уходи, — сказала она глухо. — Уходи, пока я добром прошу.
— Мне нужно с ней поговорить, — Егор старался говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Всего минуту.
— Не будет она с тобой разговаривать, — мать шагнула вперёд, заслоняя дверь. — Уходи, говорю. Не позорь нас.
— Какой позор? — Егор не повышал голоса, но в нём появилась та жёсткость, которой Арина никогда не слышала. — В чём позор?
— В том, что ты — Порченый, — выплюнула мать, и лицо её перекосилось. — В том, что от вас одна порча. В том, что ты мою дочь…
— Я не делал ей ничего плохого, — перебил Егор, и в голосе его вдруг проступила такая боль, что мать на мгновение замолчала. — Я люблю её. А она меня. Что в этом плохого?
— Любишь? — мать усмехнулась, но усмешка вышла кривой, истеричной. — Колдуны не любят. Они привораживают. Уходи пока народ не сбежался...
Егор стоял, сжимая кулаки. Он смотрел на эту женщину, на её испуганное, злое лицо, и понимал, что ничего не может сделать. Он не мог перелезть через забор, не мог ворваться в дом, не мог — потому что тогда она будет права. Тогда он станет тем, кем его считают: чудовищем.
— Передайте ей, — сказал он тихо, — что я буду ждать. Сколько нужно. Я подожду.
Он развернулся и пошёл прочь, чувствуя спиной её взгляд. А мать долго стояла на крыльце, глядя ему вслед, и не могла понять, что её пугает больше: его спокойствие или его слова.
Арина видела всё из окна. Она бросилась к двери, но та была заперта. Она колотила в неё кулаками, кричала, но мать не открывала. Только когда Егор скрылся за поворотом, замок щёлкнул, и мать вошла в дом.
— Не смей к нему ходить, — сказала она, глядя на дочь заплаканными глазами. — Не смей.
— Ненавижу тебя, — прошептала Арина, и в этом шепоте было столько горечи, что мать пошатнулась, будто её ударили.
Они разошлись по своим комнатам, и в доме повисла тяжёлая, липкая тишина. Арина сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в окно. За стеклом темнело, и в темноте ей мерещилась его фигура, его светлые глаза, его руки.
Она не знала, что делать. Она не могла оставить Егора — это было так же невозможно, как перестать дышать. Но она не могла и остаться в этом доме, где её держали взаперти, как преступницу. Между любовью и долгом, между свободой и безопасностью — не было правильного выбора. Был только выбор, который она должна сделать сама.
Ночью, когда мать уснула, Арина тихонько открыла окно. Старая рама скрипнула, но она замерла, прислушалась. В доме было тихо. Она перелезла через подоконник, спрыгнула в палисадник, примяв куст смородины, и, крадучись, пошла задами, огородами, туда, где на краю деревни темнел дом Порченых.
Она шла в темноте, спотыкаясь о кочки, цепляясь за ветки, и сердце её колотилось где-то в горле. Она знала, что делает, знала, что это может всё усложнить, но не могла иначе.
Егор открыл ей, не спрашивая, кто там. Будто ждал. Стоял на пороге, босой, в расстёгнутой рубахе, и смотрел на неё своими светлыми, почти прозрачными в темноте глазами.
— Ты пришла, — сказал он тихо.
— Я пришла, — ответила она.
И больше не нужно было слов.
Она вошла в дом, где пахло травами и старым деревом, где в углу теплилась лампада, а из дальней комнаты доносилось тяжёлое дыхание спящего отца. Бабушка Марья не вышла, не спросила ни о чём — только дверь в её комнату была чуть приоткрыта, и оттуда тянуло дымком сухих трав.
— Я не могу без тебя, — прошептала Арина, когда они остались одни в его маленькой комнате, заставленной книгами и какими-то склянками.
— Я знаю, — ответил он, обнимая её. — Я тоже не могу.
Они сидели на его кровати, держась за руки, и говорили шёпотом о том, что будет дальше. О том, что нельзя прятаться вечно. О том, что рано или поздно придётся выбирать.
— Я выберу тебя, — сказала Арина, и голос её не дрогнул.
— А я — тебя, — ответил он.
Под утро она вернулась тем же путём, через окно, и залезла в кровать, чувствуя, как всё тело гудит от усталости и какого-то странного, почти болезненного счастья. Она не спала, смотрела в потолок и думала о том, что жизнь её разделилась на «до» и «после». И в этом «после» не было места страху.
Но утром, когда мать, войдя в её комнату, заметила мокрую от росы обувь и примятую смородину под окном, страх вернулся. Вернулся и поселился в доме навсегда.
Продолжение следует ...