Утро началось с крика. Арина услышала его сквозь сон — резкий, пронзительный, как сирена. Она вскочила на кровати, не понимая, где находится, и несколько секунд смотрела на выцветшие обои, на старый комод, на свои сапоги, брошенные у порога. Потом всё встало на места. Она дома. И мать нашла улики.
— Ты где была?! — мать стояла в дверях её комнаты, сжимая в руке мокрые сапоги. Лицо у неё было белое, губы тряслись. — Я тебя спрашиваю, где ты была ночью?!
— Мам…
— Не смей мне врать! — голос матери сорвался на визг. — Я всё видела! Смородину сломала, окно открыто! Ты к нему ходила? К этому… к Порченому?
Арина молчала. Она понимала, что ложь сейчас бесполезна, но правда была страшнее. Она смотрела на мать и видела в её глазах не гнев — гнев можно пережить, — а ужас. Настоящий, животный ужас перед чем-то, что она не могла контролировать.
— Да, — сказала Арина тихо. — Я была у него.
Мать замерла. Сапоги выпали из её рук, стукнулись о пол, и в наступившей тишине этот звук показался оглушительным.
— Ты… — мать не договорила. Она закрыла лицо руками, закачалась на месте, и из её груди вырвался глухой, сдавленный стон. — Господи, за что? Что я сделала не так? Что?
— Мама, — Арина встала, подошла к ней, попыталась обнять, но мать отшатнулась, как от прокажённой.
— Не трогай меня, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько боли, что у Арины сжалось сердце. — Ты не моя дочь. Моя дочь не пошла бы к колдунам. Это не ты.
— Мама, посмотри на меня, — Арина схватила её за руки, заставила опустить ладони. — Это я. Арина. Твоя дочь. Я живая, я не испорчена, ничего со мной не случилось. Я просто… я люблю его. И ничего в этом страшного нет.
— Любишь? — мать посмотрела на неё безумными глазами. — Ты не знаешь, что такое любовь! Ты… он тебя приворожил! Это колдовство! Понимаешь? Он тебя околдовал, а ты…
— Нет никакого колдовства! — Арина повысила голос, чувствуя, что терпение лопается. — Ты сама себя накручиваешь! Ты веришь бабьим сплетням больше, чем мне!
— Замолчи! — мать вырвала руки, отступила к двери. — Замолчи, говорю! Я сейчас пойду к председателю, я… я напишу заявление, пусть их…
— Что пусть? — Арина шагнула за ней. — Арестуют? За что? За то, что парень и девушка любят друг друга?
— За то, что он колдун! — мать почти кричала. — За то, что портит людей! За то, что… что…
Она не договорила. В дверь постучали. Коротко, настойчиво, три удара.
Женщины замерли. Мать поправила платок, выдохнула, пытаясь взять себя в руки, и пошла открывать. Арина осталась в комнате, прислушиваясь.
На пороге стояла бабка Марья. Она была в своём обычном тёмном платке, с клюкой в руке, и смотрела на мать Арины своими выцветшими, водянистыми глазами спокойно и тяжело.
— Здравствуй, Настасья, — сказала она глухо. — Пустишь или так поговорим?
Мать попятилась. Её лицо, ещё минуту назад искажённое гневом, теперь побелело от страха.
— Зачем пришли? — спросила она дрожащим голосом. — Мы Вас не звали.
— Сама пришла, — бабка Марья переступила порог, не дожидаясь приглашения. — Дело есть.
Она прошла в горницу, тяжело опираясь на клюку, и села на лавку, не спрашивая разрешения. Арина вышла из комнаты, остановилась в дверях. Марья Ильинична посмотрела на неё, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение.
— Ты, девка, иди умойся, — сказала она. — С лица бледная. А мы с матерью потолкуем.
Арина хотела возразить, но в голосе старухи было что-то такое, что не позволяло ослушаться. Она вышла в сени, притворила дверь, но осталась стоять, прижавшись ухом к щели.
— Чего вам надо? — спросила мать. В её голосе слышались истерические нотки. — Пришли добить?
— Добивать не за чем, — спокойно ответила Марья. — Я пришла поговорить. Ты, Настасья, собиралась ко мне. Порчу снимать.
Мать молчала. Арина слышала, как скрипнула половица под её ногами.
— Ну так слушай, — продолжила бабка Марья. — Нет на твоей дочери никакой порчи. И не было. Егор её не портил, не привораживал. Сам с ума сходит, спать перестал, есть не может. Любовь у них. Самая обыкновенная. Только вот люди из неё нечисть делают.
— Любовь… — мать усмехнулась, но в усмешке не было злости, только горечь. — А что мне с этой любовью делать? Чтобы меня всю жизнь пальцем тыкали? Чтобы дочь мою… чтобы мы…
— А ты посмотри правде в глаза, — голос Марьи стал жёстче. — Кого ты боишься? Меня? Егора? Или соседей, которые рады чужому горю? Я тебя спрашиваю, Настасья: если бы Егор был из другой семьи, ты бы была против?
— Но он не из другой, — мать почти плакала. — Он…
— Он мой внук, — перебила Марья. — Я его вырастила. Он добрый, работящий, умный. Он отца своего не бросил, меня не бросил. И твою дочь не бросит. А что люди скажут… Люди всегда скажут. Хоть с колдуном свяжись, хоть с председателем. Всегда найдут, за что осудить.
В сенях Арина затаила дыхание. Она боялась пошевелиться, боялась пропустить хоть слово.
— Я не хочу ей зла, — тихо сказала мать. — Я просто… боюсь.
— Бояться — не стыдно, — ответила Марья. — Стыдно — бояться и ничего не делать. Или делать зло от страха. Ты подумай, Настасья. Если ты сейчас дочь запрешь, если начнёшь её мучить — она уйдёт. И не вернётся. А если примешь, как есть — может, и не пропадёте.
— А если они её обидят? — мать повысила голос. — Эти… Петька, Сенька? Они же уже окна вам били. Что дальше будет?
— Дальше? — Марья помолчала. — Дальше будет то, что мы сами сделаем. Я старая, мне уже не страшно. А молодые сами решат. Но если ты сейчас дочь к себе прижмёшь да поймёшь — может, и люди увидят, что не чужие мы им. А может, и нет. Но это уж не от нас зависит.
Наступила тишина. Арина услышала, как мать всхлипнула, а потом — шорох, будто та села рядом со старухой.
— А если она беременная? — спросила мать глухо. — Если что?
— Не беременная, — уверенно ответила Марья. — Я вижу. Но если будет — что ж, внука понянчишь. Не с пустыми руками останешься.
Арина отпрянула от двери, чувствуя, как жар заливает щёки. Она не знала, что бабка Марья может такое видеть, и от этого знания стало и стыдно, и почему-то легче.
Она вышла на крыльцо, присела на ступеньку, обхватив колени руками. День начинался серый, ветреный. По небу бежали низкие облака, и казалось, что вот-вот пойдёт снег. Она думала о том, что сказала Марья. О том, что мать, кажется, начала слышать. И о том, что страх — это не то, что можно прогнать одним разговором.
Через полчаса бабка Марья вышла. Увидела Арину, остановилась.
— Всё слышала? — спросила она, и в её голосе не было осуждения.
— Слышала, — призналась Арина.
— Ну и правильно. — Старуха оперлась на клюку, посмотрела на небо. — Мать твоя одумается. Не сразу, но одумается. А ты… ты береги себя. И его береги.
— Я постараюсь, — сказала Арина, чувствуя, что этого мало.
— Не старайся, а делай, — Марья посмотрела на неё своими выцветшими глазами, и в них вдруг блеснуло что-то острое, пронзительное. — Скоро неладно будет. Я чуяла. Они не успокоятся. Ты готова?
— К чему? — Арина похолодела.
— К тому, что придётся выбирать, — ответила старуха. — Дом или любовь. Покой или правду. Ты готова заплатить?
Арина молчала. Она хотела сказать «да», но слова застряли в горле. Марья кивнула, как будто и не ждала ответа.
— Думай, — сказала она. — Время есть. Немного, но есть.
И ушла, медленно переставляя клюку, согнутая, маленькая, но почему-то казавшаяся Арине огромной.
***
В тот же вечер в деревне случилась беда...
Кто-то поджёг сарай Порченых.
Арина узнала об этом от соседки, которая прибежала к ним с криком: «Горит! Порченых сарай горит!» Она выскочила на улицу и увидела зарево — недалеко, на краю деревни, к небу поднимался густой чёрный дым, перемешанный с искрами. Люди бежали туда с вёдрами, кто-то кричал, кто-то молился.
Мать схватила её за руку:
— Не смей! Слышишь? Не смей туда!
— Пусти! — Арина вырвалась, оттолкнула мать и побежала, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая, вставая и снова бежа.
Она добежала до их дома, когда сарай уже почти догорел. Пахло гарью, мокрым деревом, и в воздухе кружились хлопья пепла, похожие на чёрный снег. Егор стоял у крыльца с багром в руке, лицо у него было в копоти, рубаха прожжена на плече. Рядом суетились соседи — те, кто прибежал на пожар, кто помогал тушить. Но Арина видела только его.
— Егор! — она бросилась к нему, обхватила, прижалась. Он был горячим, пах дымом и потом, и руки у него дрожали.
— Цела? — спросил он хрипло, обнимая её в ответ.
— Я-то цела, а ты? Что случилось?
— Подожгли, — сказал он, и в голосе его не было удивления, только усталость. — Сарай — ладно. А если бы дом?
Арина оглянулась. Дом стоял тёмный, с заколоченными окнами, но целый. На крыльце, опираясь на клюку, стояла бабка Марья и смотрела на догорающие угли. Лицо у неё было спокойное, но Арина заметила, как дрожат её руки.
— Кто? — спросила она шёпотом.
— Кто, кто… — Егор усмехнулся. — Те же, кто окна бил. Петька с Сенькой. Я их видел, когда они бежали.
— Ты их видел? — Арина похолодела. — Они же… они могут…
— Могут, — кивнул Егор. — И они знают, что я их видел.
Он замолчал, глядя куда-то в темноту, за пределы двора. Там, в конце улицы, маячили фигуры — любопытные, пришедшие поглазеть на пожар. Арина вгляделась и узнала Петьку Гнуса — он стоял, прислонившись к забору, и курил...
— Сволочи, — прошептала она.
— Не надо, — Егор взял её за руку, сжал. — Не надо зла. Они ждут, что мы озлобимся. Что мы начнём мстить. Тогда они нас с чистой совестью… — Он не договорил.
— А что тогда делать?
— Жить, — сказал он просто. — Жить и не бояться. Это самое страшное для них — когда мы не боимся.
Они стояли обнявшись посреди пепелища, и соседи смотрели на них кто с жалостью, кто с осуждением, кто с любопытством. А мать Арины, которая прибежала следом и теперь стояла в стороне, смотрела на дочь и на Егора и не могла понять, что чувствует. Страх? Гнев? Или что-то другое, чему она ещё не знала названия.
От сарая остались только обгоревшие брёвна да куча пепла.Соседи разошлись, и во дворе Порченых стало тихо. Егор завёл Арину в дом, усадил на лавку, налил кружку воды.
— Настя, — сказала вдруг бабка Марья, глядя в окно. — Иди сюда.
Арина подошла. В окне она увидела свою мать — та стояла у калитки, не решаясь войти. Стояла, кутаясь в платок, и смотрела на дом, в котором была её дочь.
— Иди, — сказал Егор тихо. — Она же волнуется.
— Я с тобой останусь, — сказала Арина, но в голосе её не было уверенности.
— Не надо, — он покачал головой. — Иди домой. Успокой её. А завтра… завтра увидимся.
Она вышла. Мать встретила её у калитки молча, только взяла за руку и повела домой. Они шли по тёмной улице, и ни одна из них не обернулась. Но Арина чувствовала спиной взгляд Егора — он стоял на крыльце и смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом.
***
Арина легла, но долго не могла уснуть. Она смотрела в потолок и слушала, как за окном воет ветер. Где-то там, на краю деревни, стоял дом Порченых, и в этом доме сидел Егор, и бабушка Марья, и молчаливый отец. И она знала, что завтра, и послезавтра, и всегда она будет на их стороне, что бы ни случилось.
Потому что любовь — это не тогда, когда легко. Любовь — это когда страшно, но ты всё равно идёшь. Когда темно, но ты всё равно светишь. Когда весь мир против, но вы — вместе.
Она закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений. А за окном сыпал первый настоящий снег, укрывая пепелище, заживляя раны, обещая новое утро.
Продолжение следует ...