Его городские, изнеженные руки покрылись грубыми мозолями, порезами и царапинами. Тело по ночам ныло, но это была приятная, честная усталость.
А потом они начали разговаривать. Обычно немногословная Мария вдруг будто потеплела, словно весна заставила оттаять её сердце. Сначала они говорили о работе, о прогрессе в делах, успехах, цветении, а потом — о жизни.
Как-то раз, вдохновлённый красотой вечера, Андрей, привычно усевшись на крылечке, начал рассуждать о смысле жизни:
— Сегодня был такой отличный день, — усмехнулся он. — Даже не думал, что смогу так ловко с плугом обращаться. Думаешь, те семена, что мы сегодня посеяли, взойдут?
— Конечно, — покачала головой Мария. — Ты вложил в них часть себя, иначе и быть не могло. Я видела, с каким рвением ты работал. Перемены налицо. Да, помню, что мы договаривались о твоём невмешательстве. Но, по сути, ты и не мешаешь мне работать. А раз человек рвётся работать, то останавливать его смысла нет.
— Знаешь... — голос мужчины прозвучал негромко, нарушая вечернюю тишину. — Я сегодня, когда пот прямо ручьями бежал по спине, поймал себя на одной мысли. Вот мы всю жизнь куда-то бежим: за успехом, за признанием, за призрачной стабильностью, строим планы, как крепости. Они рушатся от одного неверного слова, одного взгляда или дурацкого поступка, и ты остаёшься стоять на руинах с вопросом: а ради чего, собственно, всё это?
Андрей замолчал, ожидая, что Мария что-то ответит, но она только смотрела вдаль, на лоскуты догорающего заката.
— Я всегда думал, что смысл — это что-то грандиозное, — продолжил он. — Найти лекарство от рака, написать роман, обрести славу или богатство, изменить мир, в конце концов.
И из-за этого я не замечал всего этого. Андрей обвёл рукой свой изменившийся двор, где теперь вместо сорняков и хлама красовался аккуратный газон, ровные деревянные настилы-дорожки, чёрные квадраты цветников. Я не замечал, как пахнет воздух после дождя, считая, что лучшие ароматы — на коже избалованных девиц.
Не вслушивался в треск поленьев, не обращал внимания, как закатное солнце красиво подчёркивает лица людей. Всё грандиозное, что я когда-то ценил, за чем гнался, обратилось в прах в тот самый миг, когда я пропахал первую полосу земли. И появилось что-то другое. Смысл в том, чтобы оставить след. Как та борозда. Она даст жизнь растениям, а они накормят людей, а люди будут жить.
Только сейчас я начал понимать, почему мой дед так любил свой дом, своё дело, почему так быстро угас в городе и не нашёл в себе сил бороться с болезнью. Сама эта земля давала ему энергию, смысл жизни.
И мне вдруг стало стыдно, что я так грубо вторгся сюда, не понимая, что для восстановления нужны не только деньги.
— Я рад, что обратился к тебе. Мне кажется, другой агроном и близко бы не подошёл к тому, чего смогла добиться ты. Всё в мире — погоня за призраками, суета. А вот здесь всё настоящее.
— Ещё очень много работы предстоит, — вздохнула Мария.
— Ты знаешь, Андрей, когда ты полдня, а то и больше проведёшь на коленях, выдирая сорняки, у тебя не остаётся времени и сил на философствование. Смысл жизни становится очень простым и конкретным, когда ты видишь эту самую жизнь, так скажем, из партера.
— И в чём же он?
— Чтобы сорняк не уничтожил молодую морковь, — усмехнулась женщина. — Нужно вырвать его вовремя, с корнем, следить, чтобы кроты землеройки не повредили грядку, дать сил этой самой морковке вырасти сладкой и крепкой. Вот и весь смысл в малом. Но из таких мелочей и складывается вся наша жизнь.
Андрей привык к присутствию Марии рядом. И если она вдруг задерживалась, начинал беспокоиться, то и дело подбегать к окну, выглядывая её «Жигулёнок». Для себя он это объяснял тем, что оставалось всего полгода до срока демонстрации восстановленного хозяйства.
Денег на счёте не осталось, почти всё ушло на закуп скота. Андрею даже пришлось влезть в кредиты, чтобы иметь средства на дальнейшие работы, а также продать пару картин, расставаться с которыми так не хотелось. Но мысль о скором получении наследства грела душу: он рассчитается по всем этим кредитам без проблем, как только состояние деда перейдёт к нему.
Зато человек, который следил за исполнением воли покойного и приезжавший раз в месяц, кажется, был доволен. Он никогда не общался с Андреем, но беседовал с работниками, что-то записывал в свой блокнот, фотографировал, потом садился в машину и уезжал. И в такие моменты Андрей с облегчением вздыхал, но не потому, что душеприказчик оставался доволен промежуточным результатом, а потому, что тот не пересекался с Марией.
Андрею почему-то было стыдно признаться ей в своей маленькой авантюре. Да, ей по сути было наплевать, зачем он восстанавливает ферму. Она была всего лишь наёмным работником, как и все остальные. Но всё же было две причины. Первая — Андрей изначально сказал, что дал слово деду перед его смертью, и это было правдой, но лишь частично.
А второе — Андрей видел, с какой любовью Мария всем здесь занимается. Для неё это была не просто работа за деньги. И сам он в какой-то момент так проникся её отношением, что теперь было просто стыдно признаться, что всё это лишь для того, чтобы заполучить солидный капитал, а саму ферму потом оставить на произвол судьбы или продать по бросовой цене.
Но самым тяжёлым было другое. Андрей теперь видел в Марии не агронома, а человека, живого, со своими заботами и печалями. Он узнавал о ней по крупицам, когда немногословная женщина, сидя вечером на крылечке, закончив ежедневный отчёт, соглашалась на чашку чая.
— Откуда ты родом? — поинтересовался Андрей. — И как вообще вдруг решила стать агрономом? Для женщины не самая популярная профессия.
— Здесь родилась, — выдержав паузу, ответила Мария. — Отец до сих пор тут живёт. Я у него и остановилась на время работ.
— Вот как? Я и не знал.
— Точнее, всё не совсем так. Я вернулась в Большую Мось восемь месяцев назад, незадолго до того, как ты меня нанял. Честно, не знала, чем заняться, вот и решила выложить объявление, не особо надеясь на удачу.
— Ясно. А почему вернулась?
— Давно. Очень давно я уехала в город. Поступила в сельхозакадемию. Это ведь была моя мечта — быть агрономом, как папа. Я всегда смотрела на него и безумно гордилась. Он тут, в деревне, чуть ли не первым человеком был после Ивана Степановича.
— Ты деда моего знала? — удивился Андрей.
— А кто же его не знал? Они с моим отцом для деревни много хорошего сделали. То я и удивилась, когда ты приехал, чтобы всё заново начать. Отцу рассказала — так он так рад был, давно уже собирается прийти и познакомиться. У него с ногами беда. Ладно, это всё лирика. Будет ещё время, как всё закончим, я его привезу.
— Так и что, ты в итоге агрономом сразу после института стала?
— Да, — вздохнула Мария. — Я прошла практику, несколько лет работала в одном крупном агрокомплексе, но потом встретила Илью. Он был учёным, перспективным биологом, занимался селекцией плодовых деревьев. А я нашла себе работу ландшафтным дизайнером. Жили дружно, мечтали, строили планы, потом родилась дочка.
Женщина замолчала и с грустью посмотрела на горизонт.
— Олесе было пять, когда врачи диагностировали у неё сердечную недостаточность. Последовали годы борьбы с болезнью, но всё было зря. Моей малышки не стало. Ей даже не исполнилось десяти. Трудно передать словами, что со мной происходило. Но Илюша всегда был со мной, помог выкарабкаться из этой ямы темноты и пустоты.
— А потом... — она запнулась. — Потом он погиб в автокатастрофе. Совершенно нелепо. По дороге на дачу, где я ждала его. Всё рухнуло в один миг. Я начала пить — много, беспросветно. Потом лечилась в реабилитационном центре, бегала по психологам, но в какой-то момент поняла, что всё бесполезно, — так и решила вернуться к отцу. Я не могла оставаться в городе, где каждая улица, каждое кафе напоминало о счастливых днях. Не смогла я жить и на даче, которую мы строили с такой любовью, с такими надеждами.
— Думала, что родная земля меня исцелит. Она ведь не спрашивает, почему ты плачешь, почему сердце не на месте. Просто принимает твои слёзы и превращает их во что-то живое — в росток, в травинку. Так что в какой-то мере ты мой спаситель. Если бы не эта работа, я бы так и погибла в своём горе.
Андрей слушал, и ему становилось всё стыднее за свою мелочную, наигранную трагедию наследства, за свою пустую глянцевую московскую жизнь.
— А ты? — вдруг спросила Мария. — Что ты здесь ищешь? Я же вижу, что тебя не так уж заботит судьба всего этого хозяйства. Продашь всё потом. Не зря же про год говорил. Тут и дурак поймёт, что, скорее всего, ты просто хочешь сделать своеобразный косметический ремонт, чтобы можно было продать ферму.
— Я не знаю, — искренне ответил Андрей. — Для деда всё это было смыслом жизни. А я, знаешь, он ведь единственным был, кто обращался со мной, пусть строго, но честно. Тогда я не понимал этого, даже побаивался его, ненавидел временами. Дед заставлял меня чистить картошку к обеду, колоть дрова. Родители меня сюда отправляли больше в наказание.
— Мама здесь родилась, но всей душой ненавидела это место. Она удачно вышла замуж, появились деньги, с дедом она почти не общалась, но моего общения не ограничивала, и, слава Богу, — так бы я вообще не понял, что такое родственная любовь. Родителям до меня дела особо не было: они не пили, обращались со мной хорошо, но при этом будто вовсе не замечали. По сути, меня воспитывали деньги, а не они: няни, репетиторы, дорогие лагеря. Любовь измерялась суммой на банковских счетах.
— А дед... — Андрей на миг замолчал. — Он пытался дать мне то, чего не смогли дать они, почву под ногами в прямом и переносном смысле. Он так хотел, чтобы я приобщился к его делу. Увы, я был занят другим.
Впервые за много лет Андрей с кем-то поделился частью своей души. Он рассказывал ей о своём детстве без всякого сарказма, с горьким недоумением.
— Они думали, да и я до сих пор где-то в глубине считаю, что счастье — это когда у тебя есть всё. Только счастье такое оказалось пустым.
— Пустота тоже почва, — заметила Мария. — В неё всегда можно посеять что-то новое. Другое дело, что именно ты посадишь.
продолжение