Андрей замер на крыльце старого покосившегося дома в деревне, ощущая себя полным неудачником.
Дождь, нагнавший его еще в райцентре, нещадно хлестал по спине, пропитывая насквозь дорогую куртку. Воздух пропитался запахом мокрой древесины, прелых листьев и чего-то тошнотворного — землистого, с отчетливым привкусом коровьего навоза.
Он зажмурился и с отчаянием рванул дверь на себя. Доски жалобно заскрипели, но не шелохнулись.
«Да чтоб тебя!» — вырвалось у Андрея. Он в тоске уставился на свой внедорожник, забрызганный рыжей грязью по самые стекла.
«Зачем я вообще сюда притащился? Это полный идиотизм».
Минуты тянулись, пока он без толку дергал ручку: отсыревшая рама мертвой хваткой удерживала хлипкую дверь. Андрей сделал глубокий вдох, борясь с яростью — до срыва был один шаг. Но в дом надо было попасть. Сейчас же.
«Ладно, варианты», — подумал он, не привыкший сдаваться перед мелкими пакостями жизни.
Первый: через окно. Взгляд упал на крошечные окошки с подрезными наличниками — половина заколочена досками. Выбить стекло в свободном? Без лестницы не влезешь, да и поранишься вдобавок. А если местные увидят прилично одетого парня, ломающегося в заброшку?
«Объясняй потом, кто такой и зачем. Глядишь, и врежут для верности. Знакомиться с аборигенами так — не мой план».
Второй вариант казался умнее: подвал. Лаз прикрывала дверца на шпингалете — протиснется даже здоровяк покрупнее Андрея. Только вот внутри, в доме, дверь из подвала может быть заперта наглухо. Плюс риск: паутина, пыль, обвал или ржавый гвоздь в темноте.
«Звучит как билет в больницу. Но выбора нет».
Оставался третий путь: обойти дом сзади через огород и влезть через хозблок. Андрей смутно припомнил — за коровником имелась дверь, которую дед запирал на ночь простым крючком изнутри. Мальчишкой он частенько спускался с сеновала, откидывал этот крючок и выскальзывал в огород — любоваться звездами.
Чертыхаясь и проклиная весь белый свет, Андрей сполз с крыльца, погружая брендовые ботинки в липкую грязь и мокрую траву. Он побрел к калитке. Та заедала на деревянной задвижке, но кое-как поддалась.
«Все в этом проклятом доме против меня, — подумал он. — Отказывается пускать дальше двора».
Но Андрей не из тех, кто отступает, особенно когда впереди маячит цель. Мелочи вроде грязи — фигня по сравнению с тем, что ждало в итоге. Огород предстал сплошным хаосом: малина разрослась в непролазные заросли, поглотив остовы старых теплиц. Скорченные яблони, похожие на старух-нищенок, хмуро косились на незваного гостя. Под ногами чавкала трясина, норовя засосать по колено.
«Ненавижу это место. Ненавижу себя», — бормотал Андрей про себя, но упрямо продирался вперед.
Наконец он добрался до двери. Та открылась на удивление легко — словно насмехаясь над его ожиданиями. Он шагнул в темень коровника и замер.
Внутри царил холод, как на улице, зато дождь больше не хлестал по куртке. Андрей поежился, стряхнул воду с волос и огляделся. Пол усыпан старым сеном, ящики, разбитая мебель, лестница на сеновал.
«Всего год, — судорожно подумал он. — Всего 365 дней в этой дыре — и деньги мои. Ради такой суммы люди и не на такое шли».
Дед Андрей, Иван Степанович Боровков, оказался тем еще шутником. Условия завещания граничили с издевательством: чтобы заполучить наследство, единственный внук должен год прожить в родовом гнезде, вести хозяйство и не покидать деревню надолго.
Условие завещания включало не только сам факт проживания в деревне, но и обязанность вернуть к жизни старинную купеческую усадьбу с прилегающими постройками, а заодно возродить фермерство, когда-то прославившее Боровковых на всю округу и принесшее семье состояние. Владельцем этого состояния, впрочем, был лично Иван Степанович, а не род в целом.
Именно он вместе с матерью и женой в свое время поднял бизнес на крупном рогатом скоте, плодовых питомниках и редких тюльпанах, луковицы которых за баснословные деньги уходили за границу. Этот человек делал всё, чтобы деревня жила: давал рабочие места, отстраивал школу и больницу, помогал тем, кому не на кого было опереться.
Единственная дочь Ивана Степановича, мать Андрея, Ольга, к сельскому хозяйству интереса не проявляла и, едва отпраздновав совершеннолетие, сбежала из родного дома в город. Поступила в колледж, потом очень удачно вышла замуж за преуспевающего адвоката, а отец тяжело переживал, понимая, что вместе с ним, похоже, уйдет и плод его многолетнего труда.
Когда родился Андрюша, дед с ранних лет стал тянуть внука к своему укладу. Ольга охотно отправляла сына погостить в деревню, и Андрей помнил то время смутно, отдельными вспышками: рыбалка с дедом, бег наперегонки по полям, засеянным клевером, горячая картошка из печи.
Сладкие ягоды, влажный блеск черных коровьих глаз и, конечно, любимый сеновал, где пахло так, что хотелось дышать полной грудью и спать после обеда, мечтая о чем-то своем.
Все оборвалось резко, когда Андрею исполнилось четырнадцать. После похорон бабушки Ольга жестко поссорилась с отцом, и поездки в деревню прекратились. Годы шли, и как-то само собой вышло, что Андрей с дедом почти не общался: звонил по праздникам, клялся «обязательно приехать когда-нибудь», но жизнь закрутила, и о деревне вспоминалось все реже.
Два года назад Иван Степанович тяжело заболел и перебрался в город. С Ольгой он так и не помирился, но с внуком связь восстановил, словно торопясь успеть сказать главное.
Он часто приглашал внука в свою небольшую квартирку на окраине, где они пили чай. О своём родовом гнезде старик не вспоминал, и было видно, как тяжело даются ему эти мысли. Андрей тогда многого не понимал, хотя именно тогда Иван Степанович по сути вынужденно отказался от всего, что придавало смысл его жизни.
Сам он больше не мог заниматься фермерством и не желал доверять хозяйство посторонним людям. Пришлось распродать скот, дом заколотить, заранее смирившись с тем, что вряд ли когда-нибудь удастся туда вернуться. Потом начались больницы: Иван Степанович переезжал из одного стационара в другой, упорно борясь с болезнью.
Андрей не отворачивался, навещал деда, но каждый визит давался ему непросто. Дело было не столько в самой болезни, сколько в навязчивой идее старика восстановить ферму силами внука. К тому времени Андрей уже стал преуспевающим столичным арт-дилером: его дни проходили между вернисажами, переговорами с коллекционерами и галереями, вечерами с изысканными женщинами и не менее изысканными ужинами в ресторанах.
Жизнь в деревне он и жизнью-то не считал. — Да кто в своём уме добровольно откажется от всех благ цивилизации, от комфорта, от стильного лофта на набережной ради копания в навозе? — мысленно возмущался Андрей. Обижать деда не хотелось, поэтому он лишь молча кивал и неопределённо соглашался на абстрактный переезд, твёрдо зная, что исполнять обещание не придётся.
Старику оставалось немного: болезнь не отступала, лишь крепче вцеплялась в Ивана Степановича, несмотря на усилия врачей. По сути, счёт шёл уже на недели. Боровков старший умер в середине марта, так и не вернувшись домой.
Перед смертью он всё просил Андрея:
— Уговори их отпустить меня в деревню, в Большую Мось. — Но врачи только крутили пальцем у виска.
За день до ухода старик взял с внука обещание:
— Ты поедешь туда, Андрюша. Ты всё там устроишь заново. Обещай.
Конечно, Андрей согласился, хотя и не собирался никуда ехать. Огорчать умирающего деда не хотелось, а в потусторонний мир он не верил, так что обещания давал безо всяких мук совести.
Потом жизнь вошла в привычную колею. Андрей, конечно, немного погоревал, но скорбь быстро растворилась в суете вернисажей, в жарких словах и смехе изысканных женщин, в блеске их платьев, в рёве двигателя люксового внедорожника, в огнях города за широкими окнами его лофта.
Жизнь любит равновесие, и спорить с этим бессмысленно. С этим фактом Андрей столкнулся совершенно неожиданно — в день оглашения дедовского завещания. Когда нотариус назвал сумму на счетах Ивана Степановича, у Андрея волосы зашевелились.
— Это он на коровах и цветах столько сделал? — растерянно подумал он.
Сглотнув, Андрей ошеломлённо уставился на бумаги.
— Ну это же невероятно… Просто миллионы. Миллионы… — сердце гулко отозвалось в груди. — Нет, так не бывает. Это ошибка.
Дед всегда жил скромно, на всём экономил, но при этом никогда не жалел денег для других. Андрей знал, что старик не бедствует и скорее прибедняется, но чтобы до такой степени — это выходило за пределы его представлений.
— Теперь я даже понимаю, почему он так страдал, когда не смог продолжать хозяйство, — мелькнуло в голове. — Миллионер из глуши… Подумать только. И я — единственный наследник. Да я теперь заживу. Это же всё меняет. Квартиру можно купить, перестать снимать. Вообще можно себе ни в чём не отказывать. Я и свою галерею открою… Всё поменяю!
Но поток радужных фантазий оборвался, ударившись о реальность. Да, Андрей был единственным наследником, и да, все дедушкины состояния, включая дом и землю, отходили ему. Но существовало одно маленькое условие.
Ерунда, казалось бы. Тем более для человека, который уже давал деду почти такое же обещание.
Всего-то год прожить в Большой Моси, вести хозяйство, восстановить ферму, наладить всё «как при здоровом Иване Степановиче», снова нанять работников. Сложность заключалась в том, что в планы Андрея такая жизнь не входила совсем.
— Это же год из жизни выкинуть, — мрачно думал он. — И весь этот год горбатиться в огороде и коровнике…
Но выбора не было: или пан, или пропал. Скрипя зубами, Андрей набросал в сумки самое необходимое, закинул их в багажник люксового внедорожника и двинулся в сторону Большой Моси.
— Какое, к чёрту, хозяйство в XXI веке… — выдохнул он, нажимая на газ.
Телефон завибрировал. На экране всплыло имя. Снежана. Сонный голос протянул в трубке:
— Андрюш, ты мне голову морочишь. Давай, я жду. Приезжай.
— Милая, прости, но я не могу, — Андрей виновато поморщился, оглядывая стулья и комоды, скрытые под простынями. — Мне какое-то время придётся тут пожить. Но оно того стоит. Надо потерпеть. Зато ты можешь сама ко мне приехать. Да, тут не дворец, конечно, но если прибраться — вполне ничего.
— Я? В деревню?! — истерично взвизгнула Снежана.
Она была одной из тех изысканных женщин, с которыми Андрею меньше всего хотелось расставаться.
— Ты, надеюсь, шутишь?
— А что? Экотуризм сейчас в тренде. Снимешь свои ролики, представь, сколько подписчиков сразу привлечёшь: светская львица полёт грядки, — не сдавался Андрей.
— Ты дурак? — голос Снежаны стал тяжёлым, металлическим. — У меня не тот формат. Нет, Андрюша. Ты как хочешь, я тебя не держу. Сиди в своей глуши, но без меня. Только имей в виду: я здесь не собираюсь сидеть и ждать тебя, как жена декабриста.
— Жёны декабристов поехали за мужьями в Сибирь, — проворчал Андрей.
— Чего?
— Ничего, — отрезал он и сбросил вызов.
Снежану он никогда не любил, но гордился тем, что рядом с ним такая женщина: роскошная брюнетка с хищным прищуром, дипломом МГУ, идеальной фигурой и папой-банкиром.
— Ну и чёрт с тобой, — подумал Андрей. — И правда, глупо это. Где ты — и где эта разруха. Обойдусь.
продолжение