Ранняя осень в тот год выдалась сухой и злой, будто кто-то затаил обиду на весь белый свет. Солнце ещё пекло по-летнему, но трава уже пожухла, и ветер гонял по улицам колючую пыль, заставляя старух креститься и запирать ставни. Говорили, это к затяжной зиме. Или к беде.
Арина шла по тропинке на опушку, сжимая в руке дерматиновую папку для гербария. Учительница биологии, Зоя Павловна, задала собрать осенние листья — клён, дуб, рябину — и высушить их между страницами книг к следующему понедельнику. Выходной выдался тёплым, и Арина обрадовалась возможности уйти из дома, где после утренней ссоры с матерью всё ещё висела тяжёлая, липкая тишина.
Мать не понимала. Вернее, она делала вид, что не понимает, хотя на самом деле понимала всё слишком хорошо. Последний год Арина стала сама не своя: то задумчивая, то резкая, то пропадает где-то дотемна, а на вопросы отвечает односложно, с вызовом. Соседки уже начали шептаться. Арина знала об этом, но не могла объяснить даже себе, что с ней происходит. Только чувствовала, что внутри неё разливается какое-то жаркое, беспокойное ожидание, словно вот-вот случится что-то, что перевернёт её жизнь. И это ожидание имело имя, которое она боялась произнести вслух.
Деревня осталась за спиной. Тропинка вывела к огородам, потом нырнула в молодой осинник, и вот уже открылась опушка — просторное, залитое солнцем место, где старый лес отступал, уступая дорогу полю. Здесь ветер гулял свободнее, и листья кружились в воздухе, как стайки встревоженных птиц. Арина остановилась, перевела дух. Отсюда, с пригорка, была видна вся деревня: серые крыши, покосившиеся заборы, церковь с облупившимся куполом. А на самом краю, почти у самого леса, — дом Порченых.
Она смотрела на него дольше, чем следовало. Дом стоял чуть поодаль от остальных, заросший сиренью и диким виноградом, и даже отсюда казался мрачным, отчуждённым. Забор давно перекосился, калитка с тяжёлым кованым кольцом была всегда закрыта. В деревне про этот дом говорили такое, что дети обходили его стороной, а взрослые крестились, проходя мимо. Семья Порченых — бабка Марья, её сын Андрей и внук Егор — жили словно в другой вселенной. Бабку Марью считали шептуньей, чуть ли не ведьмой, хотя она помогала людям: заговаривала зубы, вытягивала боль из спины, лечила травами. Андрей вернулся с войны контуженый, неразговорчивый, почти немой, и по ночам кричал во сне на чужом языке. А Егор…
Арина видела его всего несколько раз. Он был старше её на два года, высокий, смуглый, с такими светлыми глазами, что они казались прозрачными. Однажды он помог ей вытащить ведро из колодца, когда она чуть не уронила его вниз. Сказал тогда всего одно слово: «Держи», — и ушёл, даже не оглянувшись. Но Арина запомнила тяжесть его рук, когда он на секунду коснулся её пальцев, и запах — горький, терпкий, как полынь.
С тех пор она искала его взглядом на улице, ждала, когда он выйдет из дома, ловила себя на том, что специально ходит по той стороне, где стоит их дом. Она понимала, что это глупо и опасно. Если мать узнает, она запрёт её дома. Если соседки увидят — опозорят на всю округу. Но Арина ничего не могла с собой поделать. Её тянуло к нему, как тянет к воде в жаркий день, — бездумно, отчаянно, вопреки всем запретам.
Она заставила себя отвернуться и принялась собирать листья. Кленовые — жёлтые, с острыми краями, дубовые — коричневые, твёрдые, рябиновые — самые красивые, огненно-красные. Она перебирала их бережно, стараясь не повредить черенки, и успокаивала себя тем, что пришла сюда не из-за него, а из-за задания. Но сердце билось часто-часто, и каждый шорох заставлял её вздрагивать и оглядываться.
Она собирала листья уже с полчаса, когда услышала шаги. Сначала ей показалось, что это ветер ломает сухие ветки, но звук был слишком размеренным, слишком тяжёлым. Арина замерла, прижав папку к груди. Из-за поворота тропинки, там, где осинник смыкался с орешником, вышел Егор.
Он шёл неторопливо, неся на плече удочки, а в руке — ведро, в котором плескалась вода. Увидев её, остановился, и на его лице не отразилось ничего — ни удивления, ни насмешки. Только лёгкое, едва заметное движение бровей, словно он узнал её, но не подал виду.
— Здравствуй, — сказал он первым, и голос у него был низкий, спокойный, без той нарочитой громкости, с которой обычно разговаривали парни в деревне.
— Здравствуй, — ответила Арина, чувствуя, как краска заливает щёки. Она попыталась придумать что-то умное, объяснить своё присутствие здесь, но язык прилип к нёбу. Она стояла с дурацкой папкой в руках, и чувствовала себя маленькой и нелепой.
— Листья собираешь? — спросил Егор, кивая на её папку. Он поставил ведро на землю, прислонил удочки к дереву и, не дожидаясь ответа, подошёл ближе. — Для гербария, что ли?
— Для гербария, — выдавила она.
— Учительница задала?
— Зоя Павловна.
Он кивнул, как будто это всё объясняло. Огляделся по сторонам, потом посмотрел на её листья, разложенные на траве.
— Клёновые листья хорошие. А рябины рано, она зелёная ещё. Вон там, за оврагом, есть одна, уже красная. Пойдём, покажу.
И он пошёл вперёд, даже не обернувшись, уверенный, что она последует за ним. Арина замешкалась на секунду, собирая рассыпанные листья, а потом, подхватив папку, пошла следом. Сердце колотилось где-то в горле, и она боялась, что он услышит этот стук.
Они спустились в овраг, перешли ручей по скользким камням, и Егор, протянув руку, помог ей перебраться. На этот раз их пальцы соприкоснулись — и Арине показалось, что в месте этого прикосновения кожа загорелась. Он отдёрнул руку первым, но она заметила, как быстро он отвёл взгляд.
— Вот, — сказал он, указывая на высокую рябину, стоявшую на краю оврага. Ветви её действительно были усыпаны яркими, уже налившимися красным цветом гроздьями. — Тут и клён есть, хороший. И дуб.
Арина подошла к дереву, стараясь унять дрожь в руках. Она сорвала несколько листьев, аккуратно уложила их в папку, чувствуя на себе его взгляд. Он стоял в нескольких шагах, прислонившись к стволу сосны, и смотрел на неё с каким-то странным выражением — не насмешливым, не любопытным, а внимательным, изучающим, как будто он пытался разгадать её, понять, что она здесь делает на самом деле.
— Ты одна ходишь,без подруг? — спросил он.
— Одна, — ответила она, и почему-то ей стало стыдно в этом признаваться. — А ты… рыбачил?
— Рыбачил. — Он кивнул на ведро, оставленное на опушке. — Карасей наловил. Бабушка на уху просила.
— Твоя бабушка — Марья Ильинична?
— Она самая.
Арина знала, что Марью Ильиничну в деревне боятся и не любят, но сейчас ей было интересно. Она никогда не разговаривала с Егором так долго, никогда не была с ним наедине.
— А она правда… — начала она и замолчала, испугавшись собственной смелости.
— Правда — что? — спросил он спокойно, но в его глазах мелькнул какой-то острый, предостерегающий блеск.
— Ничего, — быстро сказала Арина, опуская глаза. — Я просто хотела спросить… она правда лечит? Людям помогает?
— Помогает, — ответил Егор, и его голос потеплел. — Если люди не боятся прийти. А они боятся. Думают, она колдовством занимается.
— А ты? — Арина подняла на него глаза. — Ты веришь в колдовство?
Он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой.
— Я верю в то, что люди злее любого колдовства. Бабушка травами лечит, молитвы знает, а они её ведьмой кличут. Отца моего — колдуном. Он с войны вернулся, а они говорят — с немцем договор имел. Меня, значит, — колдуново отродье.
Он сказал это без горечи, скорее с усталой насмешкой, как будто повторял эти слова уже сотни раз и они давно потеряли для него смысл. Но Арина почувствовала, что за этой напускной лёгкостью стоит что-то большее: боль, одиночество, привычка защищаться.
— А ты не похож, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать.
— Не похож на кого? — Он поднял бровь.
— Не похож на того, каким тебя представляют...
Он посмотрел на неё долгим, пронзительным взглядом, и она снова поразилась его глазам — слишком светлым, почти прозрачным на его смуглом лице. В них не было ни злобы, ни холода, только какая-то тихая, глубокая усталость и… удивление. Словно он не ожидал от неё этих слов.
— А что обо мне говорят? — спросил он тихо.
— Разное, — призналась Арина, краснея. — Но я не верю.
— Зря, — сказал он, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Может, я самый настоящий колдун. Приворожил тебя, вот ты и пришла в лес одна, без спросу.
Она замерла, не зная, шутит он или говорит серьёзно. Он заметил её растерянность и вдруг засмеялся — тихо, глуховато, но искренне. И в этом смехе не было ничего зловещего, только молодость и та неловкая радость, когда находишь человека, с которым можно быть собой.
— Не бойся, — сказал он, вытирая выступившие от смеха слезинки. — Я не кусаюсь. И привораживать не умею. Бабушка учила, да я не выучился. Говорит, нет у меня к тому дара.
— А мне говорили, — Арина осмелела, — что вы все… Порченые… оттого и фамилия такая.
— Фамилия от деда, — пожал плечами Егор. — Дед Кузьма в кузнице работал, железо портил, то есть ковал. Вот и прозвали Порчеными. А потом, когда бабка взялась за лечение, другое значение прилипло. Теперь уже не отцепишь.
Он подошёл к ней ближе, и Арина почувствовала тот самый запах — горький, терпкий, как полынь, смешанный с речной водой ... Сердце её забилось быстрее, но она не отступила. Она смотрела на него снизу вверх, и ей казалось, что весь мир сузился до этой опушки, до этой рябины с красными гроздьями и до его светлых глаз, которые сейчас смотрели на неё без насмешки, без защиты — просто и открыто.
— А ты почему одна ходишь? — спросил он вдруг. — В деревне не гуляешь с подружками?
— Не с кем, — призналась Арина. — Они всё время о парнях да о нарядах. А я… не знаю. Скучно мне с ними.
— А со мной не скучно?
Она не успела ответить. Вдалеке, со стороны деревни, донёсся крик — резкий, пронзительный, женский. Арина вздрогнула и обернулась. Кричала её мать. Она стояла у калитки их дома и, приставив ладонь ко рту, звала её.
— Ари-и-ина! Домой!
— Меня зовут, — сказала Арина, чувствуя, как внутри всё обрывается. Она знала этот голос: мать не просто звала её, она искала её, и если узнает, где она была и с кем…
— Иди, — спокойно сказал Егор, и его лицо снова стало непроницаемым. — Не надо, чтобы тебя из-за меня ругали.
— Я приду ещё, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. — За листьями. Завтра. Если погода будет.
Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — то ли удивление, то ли благодарность.
— Приходи, — сказал он просто. — Я здесь часто бываю. Покажу тебе, где ещё хорошие листья есть.
Она кивнула и, схватив папку, почти побежала обратно, через овраг, по тропинке, не оглядываясь. Только на краю опушки, когда деревня уже была видна как на ладони, она позволила себе обернуться. Егор всё ещё стоял у рябины, смотрел ей вслед.
Дома мать встретила её с криком:
— Где тебя носило?! Я тебе сколько раз говорила — по лесам одной не шастать! Люди кругом, язык распустят, что подумают?
— Я за листьями ходила, — сказала Арина, показывая папку. — Зоя Павловна задала.
— Зоя Павловна, Зоя Павловна… — мать взяла папку, посмотрела, потом подняла на Арину подозрительный взгляд. — А что у тебя щёки красные? Бежала, что ли?
— Бежала, — соврала Арина, и ложь вышла убедительной, потому что сердце действительно колотилось, а дыхание сбилось.
Мать ещё поворчала, но отстала. Арина ушла в свою комнату, закрыла дверь и долго сидела на кровати, глядя в окно, за которым темнело небо. Она думала о Егоре — о его голосе, о его руках, о его светлых глазах, которые смотрели на неё без страха и без злобы. В деревне его боялись, сторонились, называли «порченым», а он оказался просто парнем, который помог ей перейти ручей и показал, где растёт красная рябина. Он не был похож на то, что о нём говорили. И это было самое опасное.
На следующее утро, едва мать ушла на работу, Арина надела старую кофту, взяла папку для гербария и выскользнула за калитку. Она не пошла по улице, где её могли увидеть соседки, а прокралась огородами, задами, мимо колодца и сараев, к опушке. И когда вышла на ту же тропинку, увидела его — он сидел на поваленном дереве и, казалось, ждал её.
— Здравствуй, — сказал он.
— Здравствуй, — ответила она, и улыбка сама собой расплылась на её лице.
В тот день они долго бродили по опушке, собирали листья, говорили о пустяках и о важном. Егор рассказал ей о своём отце, который почти не разговаривает, но иногда берёт его с собой в лес и показывает, где какие грибы растут, где зверь прошёл, где родник бьёт. Арина рассказала о матери, которая боится всего на свете — войны, голода, сплетен, — и от этого страха прячется за строгостью. Они сидели на траве, и солнце грело их сквозь редкие облака, и мир казался просторным и добрым.
А когда Арина собралась домой, Егор вдруг взял её за руку — легко, почти неслышно — и сказал:
— Ты приходи, если захочешь. Я всегда здесь буду.
И она пришла. На следующий выходной, и через неделю, и ещё через неделю. Они встречались на опушке, потом он стал провожать её до околицы, потом они начали прятаться от посторонних глаз в старой кузнице у реки, потом — во дворе его дома, где густая сирень скрывала их от любопытных взглядов. И каждый раз, когда Арина переступала порог их калитки с тяжёлым кованым кольцом, она чувствовала, как страх и восторг смешиваются в её груди.
Она знала, что это не может продолжаться вечно. Что рано или поздно их увидят, узнают, начнут шептаться. Но каждый раз, когда Егор брал её за руку, она забывала обо всём на свете.
Продолжение следует ...