***
***
— Вот Митрич вернётся из леса… — бормотала Агафья себе под нос, в сотый раз перебирая одно и то же. — Вот вернётся, мы решим. Может, он что придумает. Мужик всё-таки, слово его весомее.
Но голос её звучал неуверенно, и сама она не верила своим словам. Митрич вернулся из леса в тот же вечер, но пришёл мрачный, злой, с пустой корзиной. На рыбалку он больше не ходил, после того раза как отрезало. Пробовал на другое озеро, в другое место, в дальний плёс, где рыбы было видимо-невидимо, и там пусто. За грибами ходил – ничего не набрал. Лес, который прежде кормил его щедро, вдруг стал глух и нем к его рукам. Митрич злился, крестился, постился, как велел отец Михаил, молился трижды на день, ничего не помогало.
— Не с нами Бог, — буркнул он, войдя в избу и бросив пустую корзину в угол.
— А что делать-то? — Агафья подскочила к нему, заглядывая в лицо. — Егор скоро вернется, девчонка-то у Машки. Что скажем?
— Что скажем? — Митрич усмехнулся, но усмешка вышла кривая, злая. — Скажем правду. Пришли, забрали силой, угрозами, не отдали, хоть мы и просили. Пусть сам разбирается. Его дочь, ему и решать.
— А если он… — начала Агафья, но Митрич перебил её, рубанул рукой воздух.
— Ничего он не сделает, мужик разумный, поймёт, что против Глеба не попрёшь. И что дочь у добрых людей, не у чужих. Может, так и оставит. Или… — он помолчал, глядя куда-то в угол, — или заберёт. Но тогда уж пусть сам с ней возится. Нам-то что? Лишь бы со двора не погнали.
Агафья хотела возразить, что если Егора прогневить, то и со двора могут погнать, а тогда куда? К Митричу в его избу? Так там избенка неказистая, выживать придётся, а тут хорошо, сыто.
За окном смеркалось. Где-то далеко, за лесом, за полями, за рекой, шла к дому дружина. И Егор, отец Настеньки, сам не зная того, приближался к развязке, которую никто не мог предугадать.
***
А Митрич был в тоске и печали: не собирались грибы, не ловилась рыбка. Он в очередной раз направился в лес.
Митрич вернулся домой к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и длинные тени легли поперёк деревенской улицы. Корзина, которую он нёс в руке, была пуста, ни одного гриба, ни одной поганки, даже самой никчёмной сыроежки, которые берут только для того, чтобы не с пустыми руками возвращаться. Пусто, чисто, будто кто-то вымел всё, оставив ему одну голую землю.
— Вообще грибов нет, — ворчал он, переступая порог и с грохотом ставя корзину в угол. Голос его был глухим, налитым злобой, как туча перед грозой. — Ты слышишь, Агафья? Вообще нет. Я даже в детстве с пустой корзиной не приходил. Мать посылала, приносил, отец брал - приносил. А тут… — он махнул рукой, не в силах подобрать слов. — Как прячутся от меня, будто чуют, будто знают, обходят меня стороной, в землю зарываются, в листву закапываются, только я подойду, и всё, нет ничего.
Агафья, сидевшая у печи, поджала губы. Ей бы промолчать, не дразнить мужа, когда он в таком настроении, но язык чесался сам собой, выталкивая слова, которые лучше бы остались внутри.
— Так вот вчера холопы ходили, — сказала она, не глядя на Митрича, перебирая в руках какую-то тряпицу, чтобы занять руки. — Три корзины принесли, полно говорят, грибов: и подосиновики, и белые, и лисичек целую гору. Хозяин-то наш, Егор, грибы любит, они и старались. Да и на зиму надо насушить поболее
Митрич резко повернулся к ней. Лицо его, и без того тёмное, налилось багровой краской, глаза сузились, ноздри раздулись. Он схватил корзину, ту самую, пустую, и швырнул её в угол. Та со стуком ударилась о стену, отлетела, и несколько прутьев, не выдержав, треснули, разошлись в стороны.
— А я говорю, нету, — заорал он, и голос его, низкий, хриплый, прокатился по избе, заставив Агафью вздрогнуть и вжаться в лавку. — Нету, понимаешь? Я лучше всех знаю, сама завтра иди и собирай, посмотрю, что ты принесёшь!
Агафья побледнела, подобралась, сложила руки на коленях, стараясь не смотреть в его сторону.
— Молчу, — сказала она тихо, почти неслышно. — Молчу, Митрич, не серчай.
Он постоял ещё, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки, потом развернулся и вышел во двор, хлопнув дверью так, что заслонка на печи звякнула.
На улице воздух был свежим, прохладным, пахло мокрой землёй и прелыми листьями. Митрич прошёлся по двору, не зная, куда деть себя, куда выплеснуть ту злую, глухую тоску, что поселилась в груди и не отпускала. Он - лучший грибник в деревне, все знают, все признают. С детства знал каждую опушку, каждую полянку, каждый грибной круг. Мог с закрытыми глазами пройти по лесу и выйти с полной корзиной. А теперь… Теперь сказал - нет грибов, и значит, нет. Не могло быть иначе, не смело быть иначе.
Он постоял у забора, глядя на улицу, где сумерки уже сгущались, затягивая дороги и дома лиловой дымкой. И тут из-за поворота, с шумом и гамом, высыпала ватага ребятишек. Они бежали, перегоняя друг друга, смеялись, перекрикивались, и в руках у каждого были полные корзинки с грибами.
Митрич увидел знакомые лица соседских мальчишек, Ваньку, что вечно вертелся под ногами. У одного в корзине белели боровики, крепкие, крупные, у другой краснели подосиновики, у третьего туесок был полон ягод — черники, брусники, ещё не до конца вызревшей, но уже сладкой. Они шли мимо, весело переговариваясь, и Митрич слышал обрывки фраз: «А я нашёл целую поляну», «А у меня больше», «А я…»
— Как же так? — прошептал он, провожая их взглядом. Руки его, опущенные вдоль тела, сжались в кулаки, костяшки побелели от напряжения. — Как же так, а?
Он постоял ещё немного, глядя на опустевшую улицу, потом повернулся и зашагал к дому. В голове уже созревало решение: ладно, грибы, но есть ещё рыба. Рыба не подведёт. Те случаи были ошибкой. Завтра с утра надо идти на реку, и всё будет, как прежде.
— Завтра на рыбалку, — сказал он себе, переступая порог, не глядя на Агафью. — А послезавтра в лес. Посмотрим, кто кого.
Агафья не ответила, только вздохнула и плотнее закуталась в платок.
Но и очередная рыбалка не принесла Митричу радости, рыба не ловилась, морды в очередной раз стояли пустые.
— Пропади всё пропадом, — прохрипел Митрич и, не оборачиваясь, зашагал к берегу, оставив остальные морды в воде, а удочки — на песке.
Домой вернулся к обеду. В избе пахло щами, Агафья хлопотала у печи, поглядывая на дверь. Увидела его пустые руки, перевела взгляд на лицо и всё поняла, но, видно, не могла удержать язык, потому что и на этот раз слова вырвались прежде, чем она успела их проглотить:
— Принёс рыбы? Расстегайчиков бы сделала, давно не пекла. Егор любит, как вернётся…
— Нет рыбы, — оборвал её Митрич, не повышая голоса, но в этой тишине было больше злобы, чем в самом громком крике. — Не везёт мне что-то.
Он прошёл в горницу, сел на лавку, опустив руки на колени, и уставился в одну точку. Агафья не решилась больше ни о чём спрашивать. Только налила щей, поставила перед ним краюху хлеба и отошла к печи, делая вид, что занята делом.
Митрич сидел неподвижно, глядя перед собой, и в голове его ворочалась одна и та же мысль, тяжёлая, как жернов, неумолимая, как сама судьба. Вспомнил он тот день, когда Маша смотрела на него зелёными глазами и говорила свои слова. Вспомнил, как тогда отмахнулся, как смеялся, как в церковь ходил, как постился, как молился. А теперь сидел с пустыми руками, и ни рыба, ни лес, ни вода не давались ему, будто и вправду кто-то — невидимый, древний, всемогущий — отрезал его от всего, что кормило, поило, давало жизнь.