***
***
Проснулась Настя наутро совсем другим ребёнком. Словно вместе с темнотой, что стояла за окном, ушли из неё страх и боль, преследовавшие ее долгие месяцы. Бок, ещё вчера тёмно-фиолетовый, страшный, начал светлеть, ничего не болело, осталась только глухая, ноющая тяжесть, которая не мешала, а скорее напоминала о том, что самое страшное позади. Малышка потянулась на перинке, зевнула, открыла глаза и вдруг улыбнулась. Просто так, себе самой, новому дню, свету, что лился в маленькое окошко.
Так и потянулись дни, один за другим, ровные, тёплые, наполненные тихой, домашней радостью. Настенька выздоравливала быстро, как выздоравливают только дети, когда за ними ухаживают любящие руки. Синяки бледнели, ссадины затягивались, впалые щёчки округлились, а в глазах, ещё недавно пустых и испуганных, зажёгся живой, любопытный огонёк. Она перестала вздрагивать от каждого шороха, перестала замирать, когда кто-то проходил мимо, зажимаясь в комок, ожидая удара.
Но главное, она привязалась к Маше. Хвостиком ходила за ней по двору, сидела на лавке в её комнатке, пока та перебирала травы, засыпала у неё на коленях, когда Маша вечерними сумерками рассказывала ей тихие, спокойные сказки, не страшные, не те, что рассказывают на ночь, чтобы дети боялись и слушались, а другие, где добро всегда побеждает, где злых наказывают, а маленьких спасают. Для Настеньки мир словно сошёлся на Маше клином: она искала её глазами, тянулась к ней, успокаивалась только рядом с ней. Если Маша выходила из избы, девочка сидела у порога и ждала, не отвлекаясь ни на игрушки, ни на еду, ни на уговоры.
Маша отвечала ей взаимностью. Она оберегала малышку, как самое драгоценное сокровище, лелеяла, нянчила, носила на руках, когда та уставала, кормила с ложечки, когда та не хотела есть сама, укачивала по ночам, если той снилось что-то страшное. Маша сама не заметила, как полюбила эту девочку так, будто та была её собственной, кровной, выношенной под сердцем и рождённой в муках.
Изредка, только когда Маши не было рядом или когда девочка была особенно спокойна и сыта, Настенька позволяла взять себя на руки Глебу. К нему она относилась с доверием, но без той безусловной, всепоглощающей привязанности, что связывала её с Машей. Глеб, огромный, бородатый, с тяжёлыми руками, умел быть удивительно нежным с малышкой: носил её на плече, показывал с высоты своего роста мир, рассказывал низким, густым голосом про лесных зверей, и Настенька слушала, насторожив уши, но стоило Маше войти в избу, тут же тянулась к ней, оставляя Глеба с лёгким, необидным разочарованием.
Варвару девочка принимала спокойно, с благодарностью, но без той детской, безоглядной любви, что отдавала Маше. Варвара не настаивала, не обижалась — она понимала. Сама когда-то была для Маши единственной опорой, единственным светом в тёмном царстве страха. Теперь Маша стала такой для другой девочки. Круг замкнулся, и Варвара, глядя на них, чувствовала, как сердце наполняется тихой, светлой радостью: всё правильно. Всё идёт, как должно.
Но дни текли, и вместе с ними близилось то, о чём Маша старалась не думать, но что стояло за каждым её решением, за каждым утром, за каждым вечером. Близилось время возвращения Егора.
Уже и вестник прибыл в поселение - верховой, в пыли дорожной, с усталым, но довольным лицом. Он принёс весть: дружина идёт, с добычей, с богатым обозом. Еще три дневных перехода, и будут дома. В деревне засуетились, забегали бабы, засобирались встречать мужиков, а в доме Егора, где Настенька уже не жила, суета была особенной, лихорадочной.
Агафья злилась, всё шло не так, как она задумала. Скоро вернётся дружина, вернётся Егор, а девчонка у Машки с Варварой. И не забрать, потому что Глеб, если что, просто размажет любого, кто посмеет сунуться. Да и страшно после того, что было, когда ноги не шли, а язык прилипал к нёбу, Агафья не могла без дрожи вспоминать ту девку с зелёными глазами. Колдовка какая-то, не иначе. А без Настеньки… без Настеньки могут и со двора попереть. Ведь держит её Егор для дела: чтобы за девчонкой присматривала, в доме порядок был, дочка росла под присмотром родной тётки, а не чужих людей. А она, Агафья, не любит детей, никогда не любила: пищат, возятся, что-то просят, пачкают, мешают, требуют внимания. Свой, общий с Митричем, ребёнок у них появился давно, ещё в первые годы, как они поженились. Девочка крупная, здоровая, крикливая. Но Агафья, тогда «заспала» девчонку, так она говорила, так и сама себе повторяла, чтобы не думать о том, что было на самом деле. Уснула крепко, а дитя в кровати рядом, и утром не проснулось придавила его во сне Агафья. Так все посчитали.
Митрич тогда не очень-то и расстроился, сына хотел, а вышел, как вышло.
- Бог дал, Бог взял, — только и сказал.
Больше детей у них с Агафьей не было. То ли Бог и вправду наказал, то ли Агафья сама так устроила, кто ж разберёт. Ей же было в радость: не надо сопливые носы подтирать, не надо по ночам вставать, не надо делить тепло и хлеб с кем-то, кто требует, кричит, не даёт покоя. Чисто, спокойно, всё для себя.
Митрич, правда, утешение нашёл на стороне. В соседнем селении, говорят, жили две бабы, которые родили ему сыновей. Один уже подростком бегал, другой помладше. Агафья знала, но молчала, не заводила разговора — а что толку? Всё равно мужик есть мужик, а ей от него ничего, кроме хозяйства, и не надо. Пусть гуляет, лишь бы дом был, в закромах полно, да чтобы никто не указывал.
Но Настьку надо возвращать. Егор приедет, спросит, где дочь. И если узнает, что отдали её чужим людям… Агафья вздрагивала при одной мысли. Егор был спокойным, но, если уж гневался, лучше было не попадаться под руку. А он дочку любил. Не показывал, не нянчился, как баба, но взгляд у него был такой, что ясно становилось: тронь — порешит. Потому Агафья и била Настьку осторожно, там, где не видно, где под рубахой спрятано, где заживает быстро, чтобы не дошло до Егора. И на холопок орала, и нянек меняла, чтобы никто лишнего не сказал. Всё шито-крыто было, а теперь вот оно, вылезло.
Она сидела на лавке, теребила край платка, и мысли в голове путались, как нитки в путаном мотке. Сходить к Глебу? Не пустят. К старосте? Скажет, разбирайтесь сами, не до неё сейчас. К попу? Так тот уже был, и ничего не добилась. Оставалось одно - ждать Егора. Но ждать она не умела. Вся кипела внутри, а наружу выходило одно - злое, шипящее, неприглядное.