***
***
Отец Михаил, едва Митрич скрылся за воротами, задержался в храме, привёл в порядок свечи, поправил платы на иконах. А потом, не переодеваясь, в подряснике и скуфейке, направился к дому Варвары и Глеба.
Вошёл во двор — и остановился, улыбнувшись. Навстречу ему, неторопливо, с достоинством, вышел огромный матёрый пёс. Не гавкал, не скалился, не пытался напугать. Встал посреди двора, посмотрел на батюшку умными, спокойными глазами, вильнул хвостом и развернулся, показывая дорогу к крыльцу. Проводил, уселся на ступеньке и остался ждать.
В доме было тихо, но не той пугающей, выстуженной тишиной, от которой становится не по себе, а уютной, домашней, той, где люди знают своё дело и не суетятся попусту. Пахло мёдом, свежим хлебом и травами — мягкий, тёплый, успокаивающий дух, от которого сразу отпускало напряжение в плечах.
За столом сидели Маша и Варвара. Перед ними была разложена небольшая шкурка — видно, какого-то лесного зверька, — и они склонились над ней, что-то рассматривали, переговаривались вполголоса. Маша первая подняла голову, заметила гостя, и лицо её осветилось приветливой улыбкой.
— Здравствуйте, отец Михаил, — сказала она, вставая, и поклонилась — чинно, степенно, как учили с детства.
— Проходите, батюшка, — подхватила Варвара, поспешно убирая шкурку в сундук. — Не ждали, а всегда рады. Садитесь, отдохните с дороги. Сейчас отвара тёплого выпьем.
Маша уже хлопотала у печи: достала глиняный горшок со взваром — тем самым, что всегда стоял наготове, — налила в кружку, добавила мёду, поставила перед батюшкой. Варвара нарезала пирог — пышный, румяный, с ягодной начинкой, — положила на деревянное блюдо, придвинула поближе.
Отец Михаил сел, перекрестился, отхлебнул отвара. Пахло мятой, душицей, чем-то ещё неуловимо лесным, и тепло разлилось по телу, успокаивая, согревая.
— Поговорить я с вами хочу, — сказал он, отставляя кружку. — Приходил ко мне Митрич. Жалуется, что девочку у них вы забрали. Говорит, грех это, и непорядок.
Варвара и Маша переглянулись. Варвара села напротив, сложила руки на столе, Маша осталась стоять у печи, но смотрела внимательно, спокойно.
— Отец Михаил, — заговорила Маша, и голос её был ровным, но в нём чувствовалась та глубокая, выстраданная правда, которая не терпит крика. — Послушайте и нашу сторону. Настенька вся в синяках. И это не ушибы маленького ребёнка, который учится ходить и падает. Это побои. Намеренные, злые, ежедневные. Я сама в детстве чуть не умерла от таких, когда отец родной меня забить хотел. Слава Богу и маме Варе, что спасли. Но с тех пор не могу я на такое смотреть и терпеть. Не могу, и всё. Вот и забрала малышку. Отец девочки вернётся — пусть сам решает, как ему быть. Он — отец, ему и отвечать за своё дитя.
— А мы, батюшка, пока позаботимся о ней, — добавила Варвара. — Обогреем, накормим, вылечим. Синяки-то заживают, а душа? Душе тоже надо время, чтобы оттаять. Здесь ей спокойнее будет, чем там, где бьют.
Отец Михаил слушал, не перебивая. Лицо его было серьёзным, но в глазах, глубоко, мелькнуло что-то — не то понимание, не то сожаление.
— Говорят ещё, — продолжил он, помолчав, — ворожбу ты применила, ходу людям не давала, словами колдовскими остановила.
Маша улыбнулась — мягко, чуть лукаво, и в этой улыбке было что-то от той, древней, что живёт на границе леса и людского мира.
— Сказала, — призналась она просто. — Но это только слова, чтобы остановить. Не могу я ничего сделать, отец Михаил, ни остановить, ни наслать. Обычная я девушка, — она развела руками, будто показывая, что ничего в них нет, кроме мозолей от работы да лёгкой травяной горечи под ногтями. — Просто попугала их. А они сами испугались и напридумывали. Пусть лучше в Бога верят, а не в ерунду всякую.
Отец Михаил смотрел на неё долго, пристально. Потом перевёл взгляд на Варвару, на иконы в красном углу, на чистые половицы, на свет, льющийся в окно. Вздохнул.
— Добрая вы семья, — сказал он негромко. — И я знаю, что зла от вас не будет. Девочку пусть остаётся. А Митричу я сам скажу, чтоб не смел больше. Нечего дитя малое обижать.
Он допил взвар, доел кусок пирога, помолился молча, глядя на образ. Поднялся, перекрестил Варвару, перекрестил Машу.
— Храни вас Господь, — сказал на прощание и вышел.
Во дворе его снова встретил пёс, проводил до калитки, сел на пороге, глядя вслед. Отец Михаил оглянулся на дом, на крыльцо, где стояли Варвара с Машей, и подумал: «Странные времена, странные люди. И не разобрать порой, где грех, а где спасение. Одно ясно: если дитя в беде — его надо спасать. А остальное — как Бог даст».