Валера достал коробочку с серьгами, открыл, посмотрел, как они блестят даже в сером утреннем свете. Красивые. Дорогие. Но почему-то ему показалось, что они не подходят Лене – слишком много в них холодного блеска.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/acQYKpiszwYY5ydX
— Глупости, — сказал он вслух и захлопнул коробочку. – Женщинам бриллианты всегда к лицу. Лена непременно обрадуется подарку.
Поезд, вздрогнув, остановился. Валера взял сумку, вышел на перрон. Московский вокзал встретил его гомоном, суетой, запахами пирожков и мазута. Он огляделся, нашёл кассу, посмотрел расписание на Ленинград – через четыре часа отправление поезда.
У Валеры было время. Он зашёл в вокзальный буфет, выпил кофе, съел пирожок. Смотрел на людей, на их торопливые движения, на чемоданы, на детей, и думал о том, что сейчас все они куда-то едут. Кто-то домой, кто-то от дома. А он — к Лене. Или от себя? Он уже не мог понять.
Потом вышел на привокзальную площадь, закурил. Москва шумела, гудела, жила своей огромной жизнью. Валера чувствовал себя в этом городе маленьким, чужим, ненужным. В Ленинграде будет то же самое. И только Лена — его якорь, его надежда, его последний шанс.
А может, вовсе не шанс. Может, ошибка? Лена же сказала, что, похоже, ошиблась в выборе. Может, и он ошибся?
Валера докурил, бросил окурок в урну и пошёл обратно на вокзал. Сел и вновь смотрел на снующих туда-сюда людей.
Вокзальная суета текла мимо него, как мутная река. Кто-то спешил, кто-то ждал, кто-то прощался, кто-то возвращался. Валера смотрел на всё это отстранённо, чувствуя себя камнем на дне.
Он снова достал из внутреннего кармана куртки фотографию Лены. Красивая, как в сказке. Вся такая городская, утончённая, словно сошедшая с обложки журнала «Работница». Он помнил каждую чёрточку, каждый изгиб её губ. Но сейчас, глядя на снимок, вдруг понял, что не может вспомнить запаха её волос. Не может вспомнить ни одного разговора, который не кончился бы её капризом или его оправданиями.
«А что я вообще о ней знаю? — неожиданно для себя подумал Валера. — Что Лена любит? Все её вкусы я знаю, не просто знаю, а выучил наизусть. Чего она боится? Это я тоже знаю: боится пауков, мышей и большой скорости. О чём мечтает по-настоящему? А вот на этот вопрос ответа нет, иногда мне казалось, что она сама не знает, чего хочет».
Валера сунул фотографию обратно, и вышел на перрон – здесь не так душно, думается легче. Он достал папиросу, но курить не стал — только покрутил в пальцах, потом сунул за ухо. Валере почему-то вдруг вспомнилась другая девушка, с которой он встречался, правда, недолго.
«Вот Света… — мысль пришла некстати, но он уже не мог её отогнать. — Света самая покладистая из всех была, бегала за мной, как дрессированная собачка. Всегда говорила: Валера, единственное, о чём я мечтаю, — это быть с тобой рядом. Мечтаю, чтобы детишки у нас с тобой были – двое, трое – сколько ты сам захочешь, столько тебе и рожу. А я ни сколько детишек не хотел, да и Светка какая-то скучная была, нудная. Ну её… Вот что я про неё вспомнил?»
Вспомнил Валера и про Тосю. «Так стал я отцом или нет?» - мелькнула у него мысль, но тут же рассеялась, как туман. Не хотел Валера об этом думать.
Спустя несколько минут воспоминания о Тосе вновь вернулись. Он вспомнил её глаза на проводах. Вспомнил, как она стояла на перроне, прижав руки к груди, и не плакала. Только смотрела. А он простился с ней сухо и даже не обернулся. Ему было не до неё. Ему было до себя, до великой стройки, до своей большой жизни.
Валера посмотрел на большие вокзальные часы. До отправления ещё три часа. Три часа, чтобы принять решение, которое, возможно, уже давно созрело, просто он боялся себе в этом признаться.
Валера поправил воротник куртки и решительно направился к зданию вокзала. Двери перед ним распахнулись, пропуская в огромное, пропитанное запахами и голосами нутро.
Он огляделся. Кассы дальнего следования располагались в левом крыле, и туда уже выстроилась приличная очередь. Валера встал в хвост, скинул сумку с плеча на пол, чтобы не мешала, и принялся ждать.
Очередь двигалась медленно. Впереди него стояла женщина с двумя детьми, которые никак не могли угомониться — мальчик лет семи дёргал сестру за косичку, та плакала, мать шипела на них, пытаясь одновременно пересчитывать мелочь в кошельке. Ещё дальше — пожилая пара с огромными узлами, солидный мужчина с портфелем, какой-то студент в клетчатой рубашке с книжкой в руках.
Валера смотрел на них и думал о том, что у всех этих людей своя судьба, все они едут куда-то по делам, у каждого своя дорога, своя цель. У него тоже цель. Ленинград. Лена. Он сделал выбор.
Очередь подходила к кассе. Валера вытащил из кармана деньги — несколько трёхрублёвок. Пересчитал про себя: на билет до Ленинграда должно хватить.
Наконец подошла его очередь. За толстым стеклом сидела женщина в железнодорожной форме, с недовольным лицом и строгим взглядом. Перед ней лежала стопка билетов, рядом — чёрный телефонный аппарат и огромная книга учёта.
— Куда? — спросила кассирша, глядя мимо Валеры.
— До Ленинграда, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
— Прямой или с пересадкой?
— Прямой. Купейный вагон.
Кассирша подняла глаза, посмотрела на него поверх очков. Взгляд у неё был цепкий, привыкший за день рассматривать сотни пассажиров.
— Места есть только в плацкарт. Берёте?
Валера замялся на секунду. В горле пересохло, слова будто застряли где-то внутри. Но его смущал вовсе не плацкартный вагон. Валера вдруг явственно представил, как садится в поезд, как едет ночь и день, как выходит на вокзале Ленинграда, как едет в метро, как звонит в дверь Лениной квартиры... А дальше? Дальше он не мог представить ничего.
— Молодой человек, вы билет брать будете? — голос кассирши стал нетерпеливым. — Смотрите, какая очередь.
— Да-да, беру, — выдохнул Валера. — Была не была… - добавил он себе под нос.
— Паспорт.
Валера полез во внутренний карман куртки, достал паспорт в потёртой кожаной обложке, протянул в окошко. Кассирша взяла, переписала данные, потом назвала сумму.
Валера отсчитал деньги, подал в окошко. Кассирша пересчитала, кивнула, положила в кассу. Застучала на машинке, потом резким движением оторвала билет и протянула вместе с паспортом.
— Поезд номер семь, вагон одиннадцать, место двадцать три. Отправление в девятнадцать сорок пять, платформа третья.
— Спасибо, — сказал Валера, пряча билет и паспорт в карман.
Он отошёл от кассы и остановился посреди зала. В руке осталась сдача — мелочь, которую он сунул в карман, не глядя. Билет лежал у сердца, грел сквозь ткань куртки… Всё правильно. Всё решено.
Валера поправил лямку сумки и пошёл искать свободное место в зале ожидания. Впереди было два часа. Два часа, которые тянулись медленно, как сибирская зима, и в то же время летели быстрее, чем ему хотелось.
Валера сел у окна, положил сумку на колени, смотрел на перрон, на людей, на поезда, которые приходили и уходили. За стеклом кипела жизнь, а он сидел и ждал. Ждал того самого поезда, который унесёт его в Ленинград. К Лене. А, может, поезд унесёт его от всего, чего он добился за этот год? Валера напряжённо думал, но так и не смог решить для себя.
Только билет в кармане тихо шуршал при каждом движении, напоминая: выбор сделан, через два часа дороги обратно не будет.
Погрузившись в мысли, Валера потерял счёт времени, а поезд на Ленинград уже подавали.
Валера услышал объявление и вздрогнул, словно его разбудили. Голос диктора разносился по всему вокзалу, гулкий, чёткий, беспощадный: «Поезд номер семь сообщением Москва — Ленинград прибывает на третью платформу».
Он встал, подхватил сумку. Ноги не слушались — будто не свои, ватные. В горле пересохло. Сделал шаг, другой. Толпа подхватила, понесла — к турникетам, к мостику, к платформе. Люди спешили, обгоняли, толкались, каждый думал о своём. Валера шёл медленно, стараясь не потеряться в этой реке, но и не плыть по течению.
На третьей платформе уже стоял состав — зелёные вагоны, блестящие на свету рельсы, запах мазута. Проводники в тёмно-синей форме проверяли билеты, помогали пассажирам подниматься. Где-то плакал ребёнок, где-то кричали: «Не задерживай!», где-то смеялись — значит, кто-то ехал в радостную дорогу.
Валера подошёл к одиннадцатому вагону. У двери стояла проводница — женщина лет сорока, в аккуратно завязанном платке, с красной повязкой на рукаве. Глянула на него внимательно, будто оценивала: хороший перед ней человек или плохой.
— Билет, молодой человек.
Валера полез в карман, достал плотный бумажный прямоугольник. Проводница посмотрела билет, кивнула.
— Проходите. Ваше место — двадцать третье, в середине вагона. Счастливого пути.
— Спасибо, — выдавил Валера и поднялся на порог.
В вагоне было тепло, пахло железом, чистыми простынями и чем-то ещё — дальней дор0гой, наверное. Он прошёл по узкому коридору, задевая сумкой стены, нашёл своё место. Нижняя полка. Напротив уже сидела пожилая женщина с большим узлом и хозяйственной сумкой.
— Здравствуйте, — сказал Валера, пристраивая сумку на багажную полку.
— Здравствуйте, молодой человек, — отозвалась женщина, внимательно его оглядывая. — В Ленинград едете?
— Да.
— А я до Твери. К дочке. Внуков проведать. — Она говорила охотно, радостно. — Вы-то в Ленинграде живёте или погостить?
Валера сел на своё место, снял куртку, повесил на крючок у окна.
— Погостить, — ответил он коротко. Не рассказывать же чужой тётке про Лену, про ссору, про серьги с бриллиантами, которые везёт.
— Хороший город, — кивнула женщина. — Культурный. Я там, правда, лет двадцать назад была, дочка очень просилась туда съездить. Музеи мы смотрели, Эрмитаж. Красота — не описать.
Валера слушал вполуха. Смотрел в окно, на перрон, где суетились провожающие. Кто-то махал руками, кто-то вытирал слёзы, кто-то уже шёл к выходу, не оглядываясь. Вдруг он поймал себя на мысли, что ищет среди этих лиц Лену. Глупо, конечно. Она в Ленинграде. За тысячу километров отсюда.
Поезд дёрнулся, лязгнул сцепкой, и медленно, почти незаметно, поплыл вдоль платформы. Валера невольно подался вперёд, словно хотел выпрыгнуть, но в тот же миг откинулся на спинку. Поздно.
— Вот и тронулись, — сказала женщина удовлетворённо. — Дорога, она знаете, любит разговоры. Пока едешь — и подумать есть о чём, и на людей посмотреть.
Валера кивнул, не отвечая. Он смотрел, как за окном медленно уплывает перрон, потом здание вокзала, потом привокзальные улицы. Москва провожала его серым апрельским днём, гудками машин, бесконечными проводами и трубами. А впереди был Ленинград. Лена. Или — конец чего-то, что он сам не умел назвать.
— Вы, молодой человек, что-то уж больно задумчивый, — заметила попутчица, доставая из сумки огурцы и хлеб. — Небось, к невесте едете? По лицу вижу.
Валера усмехнулся. Наверное, у него на лице всё было написано — и тоска, и надежда, и страх, который он сам себе не хотел признавать.
— К невесте, — сказал он.
— А что ж невесёлый такой? Видно же, что любите её, у вас даже глаза заблестели, когда разговор о ней зашёл.
Валера немного смутился. «Неужели в моих глазах действительно читается любовь к Лене?» - удивился он.
— Я мириться к ней еду, - коротко ответил он.
— Ох, молодые, молодые, — покачала головой женщина. — Ссоритесь легко, а мириться тяжело. Вы главное — не гордитесь. Приедете, сядьте, поговорите по-хорошему. Девчата ласковое слово любят, тепло душевное. Вы ей подарок-то везёте? — Она вдруг подмигнула по-свойски — От хорошего подарка любая девушка растает. А ещё цветы ей купите, как в Ленинград приедете. Вот я однажды с мужем крепко поссорилась, он за мной ходил-ходил, я никак его простить не могла. А как три гвоздики он мне подарил, так сразу я оттаяла, простила его. С тех пор ещё семнадцать лет прожили, и до сих пор бы жили, если бы вдовой он меня не оставил… - женщина зашмыгала носом.
— Сочувствую… - произнёс Валера.
Он машинально потрогал карман, где лежала коробочка с серьгами. Красивые, дорогие – какой ещё подарок нужен? А цветы… да, конечно, купит он цветы. Гвоздики? Можно даже розы купить. И не три штуки, а пять, семь… Деньги у него есть, не зря же он целый год вкалывал на стройке.
Поезд набирал ход. Москва оставалась где-то позади, в дымке и гуле. Впереди стучали колёса, монотонно, размеренно, как большие часы, которые отсчитывали время до встречи. Валера прислонился головой к стене, прикрыл глаза. Но не спал. Думал.
Думал о том, как будет звонить в дверь Лениной квартиры. Как она откроет — в домашнем халате, с мокрыми после душа волосами, с этим своим удивлённым, немного испуганным взглядом. Как скажет: «Валера? Ты? Я не ждала тебя…» И он протянет коробочку. Скажет: «Я всё понял. Давай начнём сначала. Я готов быть всегда с тобой. В Ленинграде, в Москве, на БАМе – где скажешь».
А потом? Потом будет новая жизнь. Чужая. Где он — не мастер участка, не бамовец, не герой, а просто муж своей жены. Работа — не в тайге, не в вечной мерзлоте, а в цехе, за станком. Ленинград — большой город, работа найдётся. Но найдётся ли в нём место для него? Для того, кто привык к ветру в лицо, к морозу под сорок, к чувству, что он строит дорогу, которая изменит жизнь?
«А что я собираюсь строить сейчас? — вдруг подумал Валера. — Дорогу собственной жизни? Возможно… Но какой она будет – эта дорога. Там, в Сибири, в суровых краях, у меня была определённость. Я знал, что делаю. Знал, куда иду. А сейчас?»
Валера открыл глаза. За окном тянулись поля, редкие деревни, бетонные столбы. День клонился к вечеру, солнце уже не светило, только пряталось за серыми облаками. В вагоне стало темнее, проводница прошла по коридору, включила свет.
— Ужинать будете? — спросила попутчица, разворачивая свёрток. — У меня тут и картошка, и солёненькие огурчики. Угощайтесь.
— Спасибо, не хочется, — отказался Валера.
— А вы бы поели. Дорога — она силы требует. Вы бы хоть чайку себе взяли. За чаем и разговор веселей.
Валера послушался. Встал, прошёл в конец вагона, взял стакан чая в подстаканнике, вернулся на место. Женщина одобрительно кивнула.
— Вот так-то лучше. А я пока расскажу вам, молодой человек, как мы с мужем тридцать два года прожили. Тоже всякое было. И ссорились, и мирились. А главное — уступать друг другу надо. Не гнуть своё. Вы вот, вижу, парень упрямый. А любовь, она упрямство не любит.
Валера пил сладкий чай, слушал. Женщина о том, как вышла замуж ещё до войны, как ждала мужа с фронта, как потом восстанавливали хозяйство, как растили детей. Говорила просто, без пафоса, но в каждом слове чувствовалась жизнь — тяжёлая, долгая, но честная, правильная.
— Вы, главное, приедете — и без гордости, — повторила она под стук колёс. — Девушка ваша, она, поди, тоже переживает. Ей сейчас тоже нелегко. Вы к ней с открытым сердцем придите – и всё сладится.
Валера кивнул, допил чай, поставил стакан. Слова женщины падали в душу, как семена в сухую землю. Может, и правда — без гордости. Может, и правда — с открытым сердцем.
Он снова полез в карман, достал коробочку с серьгами. Открыл. В тусклом свете вагонного фонаря бриллианты блестели иначе — мягче, теплее. Или ему только казалось?
— Красивые, — сказала женщина, наклонившись всем телом. — Обрадуется ваша невеста. Такие подарки не каждый день дарят.
— Я надеюсь, — тихо ответил Валера и захлопнул коробочку.
— Цветочки купить не забудьте.
— Куплю…
Поезд шёл в ночь. За окном уже ничего не было видно — только изредка мелькали огоньки деревень, будто кто-то бросал в темноту горсти спичек. Валера сидел у окна, смотрел в черноту и думал. Думал о Лене, о Ленинграде, о БАМе, о том, что он сделал и чего не сделал. Мысли путались, перебивали одна другую, и он уже не мог разобрать, где правда, а где самообман.
Стук колёс становился ровнее, спокойнее. Глаза слипались.
А утром он проснулся от того, что за окном было светло. Поезд стоял на какой-то станции, люди выходили, заходили, хлопали двери. Валера протёр глаза, посмотрел в окно. На табличке было написано: «Тверь».
Он потянулся, глянул на нижнюю полку напротив — она была пуста, попутчица уже вышла. На столике лежала записка, вырванная из тетрадного листа.
«Молодой человек, желаю вам счастья. Девушку свою берегите. Бог даст, всё у вас сладится».
Валера улыбнулся, сунул записку в карман вместе с коробочкой. Потом умылся, причесался, достал чистое, переоделся. Всё равно Лена встретит его не таким, как раньше. Но хоть вид должен быть приличный.
Поезд тронулся. Валера сел к окну, смотрел, как проплывают поля, реки, деревни. Где-то там, впереди, был Ленинград. Лена. Его судьба, как он думал. Или — как он теперь боялся — его ошибка.
Он не знал. Но выбора уже не было. Поезд нёс его туда, куда он сам хотел. Осталось только доехать. И встретиться с тем, что ждёт в конце дороги.
В Ленинграде шёл дождь. Холодный, апрельский, совсем не такой, как в Сибири — там снег ещё не стаял, а здесь было сыро, серо, но тепло и вполне уютно. Валера вышел из здания вокзала и взял такси. Назвал адрес, который помнил наизусть.
Пока ехали по городу, он смотрел на высокие дома, на широкие проспекты, на витрины магазинов и думал, что, может, Лена и права — здесь лучше. Здесь можно жить. Он устроится, найдёт работу, привыкнет. Главное — чтобы она его простила, приняла.
У Лениного дома он остановился, поднял голову наверх. Дома ли она? А вдруг она сейчас видит его в окно и не захочет открывать дверь? А вдруг Лены нет дома и ему откроет её мать или отец? Что он скажет?
Валера постоял у подъезда, собираясь с мыслями. Дождь моросил по лицу, стекал за воротник куртки, но он не замечал холода. В груди колотилось так сильно, будто он только что пробежал десяток километров.
«Решайся, — сказал он себе. — Не для того ехал через всю страну, чтобы топтаться у порога».
Он набрал в грудь воздуха, толкнул тяжёлую деревянную дверь и вошёл в подъезд. Здесь пахло сыростью и ещё чем-то далёким — кажется, так пахли все ленинградские парадные, с их лепниной на потолках и старыми, скрипучими лифтами. Валера подошёл к лифту, но в последний момент передумал — надо было взять себя в руки, привести мысли в порядок. Пошёл пешком.
Он считал ступеньки, как когда-то считал километры на БАМе, чтобы отвлечься от усталости. Только сейчас усталость была не в ногах — в голове, в сердце, в каждом нерве.
Вот и нужная дверь. Коричневая, обитая дерматином, с медной табличкой «61» и глазком, который смотрел на него тёмным, немигающим глазом.
Валера поднял руку, чтобы позвонить, и замер. Рука дрожала. Он опустил её, выдохнул, провёл ладонью по мокрым волосам. Потом решительно нажал на кнопку звонка.
За дверью раздалась трель, потом шаги. Валера услышал, как кто-то подошёл. Глазок потемнел на секунду — его заслонили. Он ждал. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало, во рту пересохло.
Дверь открылась. На пороге стояла не Лена.
Женщина лет пятидесяти с небольшим, в домашнем халате, с седыми, аккуратно уложенными волосами и строгим, внимательным взглядом. Ленина мать. Валера видел её всего пару раз на фотографиях, но узнал сразу — те же глаза, та же стать, та же порода.
— Здравствуйте, — сказал он осипшим голосом.
Женщина молчала. Смотрела на него, и в этом взгляде было всё — и удивление, и насторожённость, и какая-то тяжёлая, невысказанная правда, которую она, кажется, давно знала, а он нет.
— Здравствуйте. Вы к кому? — спросила она наконец, хотя по глазам было видно — она знает, кто перед ней стоит.
— К Лене, — ответил Валера. — Я Валера. Мы... мы с ней знакомы. На БАМе познакомились.
— Я знаю о вас из писем Лены, — сухо сказала женщина. — А самой Лены нет дома.
Валера почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он надеялся на это и боялся этого одновременно. Если Лены нет — значит, он не узнает ничего сейчас. Значит, придётся ждать. Или уехать ни с чем.
— А когда она будет? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я подожду на улице. Мне очень нужно её увидеть.
«Цветы! Я забыл купить цветы!» - тут же с ужасом вспомнил Валера.