Горький вкус разочарований и сожалений.
На следующий день, едва дождавшись утра, Инна, покормила Еремку с Марусей и наказала им никуда не выходить.
– Сегодня твои родители приезжают, – обратилась она к Еремею. Так что ждите их дома. А мне нужно ещё кое к кому заскочить, — торопливо, словно пытаясь уместить в одной фразе всю спешку, пролепетала Инна
Она суетливо утрамбовывала в один контейнер картофельное пюре и четыре сочные котлеты. Еще шесть плюшек, которые оставались со вчерашнего дня, полетели следом за контейнером в пакет. Она налила в термос кофе и остановилась, прокручивая в голове, все ли она взяла. «Ах да. Одежда».
Она мигом поспешила в спальню, где на самой верхней антрисоле в шкафу, лежал чемодан с вещами Геннадия. Она так и не посмела его выбросить. Сейчас же она схватила несколько чистых рубашек, двое брюк и свернув, уложила в пакет. «Так, вроде ничего не забыла».
Она вышла в прихожую, растерянно бросив взгляд по сторонам квартиры.
– Ну всё, я побежала, – выдохнув, произнесла Инна.
Еремей и Маруся с улыбками на лице наблюдали за её спешными движениями.
– Бабушка, ты торопишься к дедушке? – спросил Еремей.
– Что ты такое говоришь… Нет, конечно. Я к тете Люси в больницу решила забежать. Вот передачку ей несу, – протороторила Инна, пряча глаза от пытливых взглядов детей.
Поцеловав Марусю и Еремея в лоб она хлопнув дверью побежала в подземный переход.
Инна еще не сказала детям, кем приходится тот мужчина в подземном переходе, хотя Еремей и Маруся давно уже всё поняли и теперь только наблюдали и ждали, когда же бабушка простит этого доброго, в чем-то провинившегося дедушку.
***
Сердце ее билось тревожно, предвкушая встречу, которой она боялась и жаждала одновременно. Одиннадцать лет. Целая вечность, пролетевшая как один миг, оставив после себя лишь пепел и горький привкус разочарований. В голове кружились мысли, одна страшнее другой. Что случилось с ним? С Геннадием, некогда блиставшим на вершине бизнес-олимпа, теперь ставшим лишь тенью самого себя. Что произошло с Галиной и его сыном Алешкой?
Через десять минут она была у подземного перехода откуда доносился знакомый вальс. Тот самый, что когда-то заворожил и заставил остановиться Еремку и Марусю. Мелодия, которая соединила их судьбы.
Инна остановилась возле стены подземного перехода, в тени, наблюдая из-за угла за ним. Она смотрела на него. Он был все таким же, как вчера – поношенный, грязный, но в его глазах, когда он поднимал их на прохожих, проскальзывала та же доброта, которую она помнила. Она видела, как люди бросали ему монеты, кто-то с сочувствием, кто-то с брезгливостью. Он принимал их с достоинством, кивая в знак благодарности.
Обиды и ненависть испарились, как легкий дым, будто бы и не было этих одиннадцати лет. Ей захотелось подойти, нежно обнять его, спросить обо всем. Но что-то удерживало ее. Страх? Стыд? Или осознание того, что человек, которого она знала, исчез, и перед ней сидит кто-то другой, сломленный жизнью? Она не знала, что сказать, как начать разговор. Слова застряли в горле.
Наконец она решилась. Сделав глубокий вдох, Инна подошла к нему. Геннадий поднял голову, и его глаза засветились счастьем.
– Ты пришла, – осипшим от волнения голосом произнес Геннадий.
Инна протянула пакет с вещами, пальцы её чуть дрожали от волнения.
– Я принесла тебе рубашки и брюки, – промолвила она с нежностью, способной растопить лёд. – Ты совсем обносился. Переоденься, пожалуйста.
Тихий, трепетный голос Инны, полный нескрываемой заботы, коснулся струн души Геннадия. На мгновение у него перехватило дыхание.
– Спасибо, Инна, – слегка прокашлявшись, прошептал он, не отводя взгляда от её родных глаз.
Он торопливо извлёк одежду и тут же принялся переодеваться. Инна провожала его взглядом, впитывая каждый изгиб его исхудавшего тела. Сердце её сжималось от острой, невыносимой жалости.
Когда Геннадий, облачившись в чистое, словно преобразился, он улыбнулся широкой, немного растерянной улыбкой.
Геннадий раскинул руки и спросил: – Ну как, я тебе, нравлюсь?
Инна тихо засмеялась. Её смех звучал тихо под тяжестью накопившейся боли. Одежда на нём, хоть и висела мешком, подчёркивая прежнюю худобу, была чистой, свежей – олицетворением возвращающейся жизни.
– Геннадий, – нежно прошептала Инна. – Что с тобой случилось? Расскажи.
Он опустил голову, словно пытаясь спрятаться от ее взгляда, от ее вопросов и, закрыв ладонями лицо, заплакал. Горькие, жгучие слезы текли по его морщинистым щекам. Он плакал о потерянном времени, о потерянной любви, о потерянной жизни. Он плакал о себе, о том, кем он стал.
Сердце Инны сжалось в ком. Она не в силах больше смотреть на его мучения, шагнула вперед, ласково обвив его плечи руками.
– Инна… Прошу, не жалей меня, – выдохнул он, и в его голосе, хриплом, ломаном, сквозила непривычная слабость. – От твоей жалости мне становится только хуже.
– Я не буду, – еле слышно ответила она, и в ее голосе звучала решимость. – Пойдем, поднимемся наверх, найдем местечко в парке.
Она протянула ему салфетку.
Утирая распухшее от слез глаза, Геннадий медленно последовал за Инной. Они поднялись и направились к летнему кафе, затерянному в глубине парка.
Под раскидистыми зонтами, словно грибы после дождя, выстроились столики со стульями. Здесь, в царстве прохладной тени и умиротворяющей тишины, можно было без спешки насладиться чашкой кофе и неспешной беседой.
– Ты, верно, проголодался, – спросила Инна, с той же домашней простотой, что и прежде, словно и не промелькнули эти одиннадцать лет. – Я принесла тебе твои любимые котлеты с пюрешкой.
Она достала контейнер с едой, положила рядом завернутую в салфетку ложку, и поставила перед Геннадием.Он открыл крышку и волна домашнего аромата окатила его, едва не лишив чувств.
– Иннушка, спасибо! Ты еще помнишь, что я люблю?
– О, я помню куда больше, – прозвучало в её голосе, когда она смотрела, как быстро уминает Геннадий еду, и в её взгляде смешались теплота и боль.
Затем они, сидя за столиком и, попивая горячий ароматный кофе, еще минут пять молча всматривались друг в друга, словно два незнакомца, заново открывающие для себя очертания любимых лиц.
– Ты стала еще прекраснее, Инна. Время благосклонно к тебе, – прервал молчание Геннадий, вытирая салфеткой губы.
– А тебя, напротив, оно не пощадило, Гена, – отозвалась Инна, её голос звучал с неожиданной горечью. – Что с тобой случилось?
Геннадий отвёл взгляд. Его глаза затуманено блуждали где-то вдали, словно он искал в пустом пространстве отправную точку для своего рассказа, не зная, как начать и с чего.
– Помнишь наш последний разговор по телефону? – спросил он.
Инна смотрела на Геннадия. Она помнила тот звонок и разговор, как будто это было вчера и его слова: «Я ухожу от тебя».
– Его невозможно вычеркнуть из памяти, – ответила она.
– Тогда ты оборвала связь, прервав меня на полуслове, так и не услышав важного, что я хотел сказать. И об этом я сожалел по сей день. Я звонил тебе и нашей дочери бесчисленное множество раз, чтобы объясниться, но телефон был недоступен.
– Мы с Ксюшей поменяли номера. Мы тогда решили вычеркнуть тебя из нашей жизни раз и навсегда, – сухо произнесла Инна.
– Понимаю. Я бы, вероятно, поступил так же, узнав, что у тебя появился другой. Но, надеюсь, ты поймешь меня, когда услышишь, почему я ушел тогда из семьи.
Волнение сжимало грудь, но он должен был рассказать ей всё, как бы тяжело ни было ворошить прошлое. Голос Геннадия трепетно задрожал.
Сначала слова давались с трудом, путано, но затем речь полилась, словно перед ним раскрылась книга его жизни, по страницам которой он читал обо всех событиях, что произошли с ним. Он начал свою исповедь с того самого дня, когда два года назад встретил на улице Галину.
Перебирая осколки прошлого.
– После той роковой ночи, я не видел Галину около семи лет. Я давно уже стер её образ из памяти. Но судьба, словно играя мной, вновь забросила меня в тот город с очередной проверкой. Ты же помнишь, мы там строили наш дочерний филиал.
Встреча произошла на улице, в сумерках, когда, возвращаясь в гостиницу после рабочего дня, я из уличной толпы услышал своё имя, что заставило меня остановиться и оглянуться.
Я бы прошёл мимо, не узнав её. Когда она подошла ближе, я не поверил своим глазам.
***
Галина. Молодая женщина, которая была на пятнадцать лет моложе Геннадия, которую он помнил жгучей брюнеткой, красавицей с большими карими глазами и вьющейся копной волос.
Теперь же время, казалось, беспощадно прошлось по ней, оставив лишь тень прежней себя. Цветущая молодость исчезла, сменившись изнурительной худобой. Глаза, когда-то сияющие жизнью, теперь смотрели с безмолвной, глубокой печалью.
***
– Увидев меня, Галина вспыхнула радостью, словно встретила старого друга, и тут же, как обухом по голове, обрушила весть: «У тебя есть сын, Алешка». Сказать, что я был ошарашен, – значит, не сказать ничего. Но шок от этой новости быстро сменился ужасом, когда Галина, с дрожью в голосе, призналась, что у нее последняя стадия онкологии. Врачи давали ей меньше года. «А главное Алешка… Алешку могут забрать в детский дом!», – со страхом в голосе вымолвила тогда Галина. – Ты же не бросишь нас?
Мне нужно было что-то решать. Я не мог допустить, чтобы мой сын оказался в детском доме. Не мог отказаться от сына, даже если бы очень хотел. Чувство вины, смешанное с внезапно пробудившимся отцовским инстинктом, захлестнуло меня с головой. Это единственная причина, по которой я ушел от тебя, Инна, чтобы помочь Галине. Чтобы дать ей возможность спокойно уйти в иной мир, зная, что ее сын в безопасности. Я не мог позволить, чтобы Алешку забрали в детский дом. Понимаешь? – промолвил Геннадий. – Я очень надеялся, что ты поймешь меня. Тогда, ты оборвала телефонный разговор на полуслове, оставив в душе лишь недоумение и боль. Я хотел объяснить ситуацию, но ты не захотела выслушать меня до конца, – с легким упреком и досадой произнес Геннадий.
– А на что ты надеялся, Гена? – вскинув удивленно бровь спросила Инна.
Геннадий замолчал о чем – то думая и подбирая слова.
– Может, это прозвучит наивно, даже самонадеянно, но тогда я хотел забрать Алешеньку. Я надеялся, что ты сумеешь меня простить, примешь моего сына, и мы снова станем одной семьей, как прежде. Наша дочь к тому времени уже была взрослой, у нее своя семья, свой сын – она бы наверняка все поняла. Я безмерно верил в тебя, Инна. Ты, чья работа была посвящена состраданию и помощи обездоленным, – я думал, ты поймешь меня. Но я ошибался. Личное и профессиональное – это, оказывается, совершенно разные весы, – наконец вымолвил он.
– Гена, ты мог бы приехать и объяснить, а не звонить по телефону, – с упреком промолвила она. – Мы прожили с тобой двадцать пять лет. За это время через многие прошли испытания, вместе решали проблемы и находили выходы из них. Неужели ты мог подумать, что мы не смогли бы решить и эту проблему? – с горечью и обидой произнесла Инна.
– Я не мог приехать. Командировка заканчивалась через неделю, а Галину на следующий день увезли на скорой. Алешка плакал, мне пришлось остаться с ним.
Я дистанционно перевелся работать в нашу дочернюю фирму по торговле медицинским оборудованием. Первый год был самым тяжелым. Я не отходил от постели Галины. Болезнь, коварная и неумолимая, пожирала ее день ото дня. Мне пришлось научится готовить, стирать, менять пеленки. Я стал нянькой, сиделкой, поваром. Мои руки, привыкшие к дорогим ручкам и клавиатуре ноутбука, теперь сжимали ложку, чтобы накормить Галину, или держали маленькую ручку Алеши, когда тот просыпался ночью от кошмаров. А рано утром я отводил Алешу в детский сад, а сам убегал на работу.
Работа стала для меня спасением и проклятием одновременно. Я приходил в офис, как зомби, с красными глазами и потухшим взглядом. Конкуренты, чувствуя мою слабость, начали наступать.
И тут, словно удар молнии. Кирилл – мой давний, как я считал, верный друг, поставщик диагностического оборудования – предал меня. Схема была проста и цинична: поддельные документы, фальшивые контракты, обвинения в мошенничестве. Подавленный своей рассеянностью и усталостью, я не заметил подвоха, подписал не глядя документы. Меня уволили. Без выходного пособия, без рекомендаций, с клеймом предателя. А Кирилл занял мое место.
Сбережения таяли, как весенний снег. Лекарства для Галины, неподъемная квартплата, оплата за детский сад, да и сама одежда для растущего мальчика, еда – всё это неумолимо высасывало последние крохи. В отчаянии я был вынужден устроиться грузчиком на «Вайлдберриз», ежедневно взваливая на свои плечи непосильную ношу.
Через год Галины не стало. А моя жизнь, казалось, покатилась под откос. Спустя полгода явился родной брат Галины, которого я в глаза не видел. Она как-то упоминала, что у нее есть брат, Максим, но, как оказалось, она не общалась с ним двадцать лет. Говорила, что он сложный человек.
Чуть ли не с порога Максим повел себя по хозяйски и заявил, чтобы я выметался из их родительской квартиры. Вступив в наследство он и Алеша теперь стали полноправными хозяевами квартиры. А кто я для Галины? Никто. Сожитель, или, как сейчас говорят, гражданский муж. Мы же с тобой так и не развелись. А Галина и не настаивала. Она знала, что уйдет из жизни рано. Может, надеялась, что я заберу Алешку, и мы с тобой будем его воспитывать вместе?... – Геннадий пожал плечами, словно удивляясь собственной догадке.
Как-то похоронив Галину, еще до приезда ее брата, я разбирал документы и наткнулся на свидетельство о рождении Алёшки. В графе «отец» значилось совершенно другое отчество. Сначала я подумал, что Галина указала имя своего отца или деда – ведь она не могла знать, что мы снова будем вместе. Но потом я стал подсчитывать месяцы. Оказалось, что Алёшка родился на месяц раньше. По срокам не сходилось.
Я отчётливо помнил август, когда мы провели ту ночь. Мы тогда отмечали успешную сделку, и именно в тот день я познакомился с Галиной. А Алёшка родился в апреле, раньше срока. Сомнения стали меня терзать, и я сдал анализ ДНК. Результат теста показал что Алёша – не мой сын.
Геннадий замолчал, сглотнув ком в горле. Он отвел взгляд от внимательных и сочувствующих глаз Инны. В его глазах блеснули слезы. Смахнув их, он продолжил:
Брат Галины забрал Алёшу к себе. Продал квартиру и увез. Алёшка плакал, не хотел уезжать, но я ничего не мог поделать. По документам он мне не сын. О как! – Геннадий усмехнулся сам над собой. – А я ведь так к нему привязался, полюбил всем сердцем. Галина всё время радовалась, гордилась, говорила, как Алёшка на меня похож: синие глаза, нос, улыбка – всё моё. Неужели она и сама верила, что Алёшка от меня? Пусть, он мне не родной, но тоска по нему не отпускает. Порой так сильно хочется хоть мельком взглянуть на него. Он, наверное, уже совсем взрослый, школу закончил… – Геннадий не смог сдержать дрожи в голосе, и глаза его снова заблестели от слёз.
Инна слушала его, не произнося ни слова, ощущая, как её собственное сердце сжимается от боли и глубокого сострадания.
– Как же это тяжело… – сочувственно прошептала Инна, а затем спросила: – И где же ты жил всё это время?
– Сначала на складе, а когда и там меня уволили, приходилось спать в машине.
Пить я начал, Инна. Сначала пытался заглушить боль бутылкой пива, потом – стаканом водки. Мир рухнул окончательно. Пил я каждый день. Пил, чтобы забыться. Совесть меня мучала. Все одиннадцать лет. Как я мог променять родную семью на не родных мне людей. Словно под гипнозом был.
И тогда, словно Божественный свет, озарение снизошло на меня. Я бросился в машину и помчался сюда, в наш родной город, с одной лишь надеждой: увидеть тебя, пасть к твоим ногам, вымаливая прощение. Твое прощение было мне жизненно необходимо, чтобы хоть чем-то заполнить ту бездонную пустоту, что зияла в моей душе. Но, увы, по старому адресу тебя уже не было, а на работе лишь развели руками, сообщив об увольнении. Отчаявшись, я ринулся к дочери, но и там порог мне открыли незнакомые лица.
Вот тут – то я совсем голову потерял. Куда вы пропали? Где вас искать? Понятия не имел. И я снова запил. Сильно. Однажды утром не помню как оказался я в поле лежащим под одиноким деревом. Ни машины, не денег, не документов. Обокрали меня. Одна гармошка в кармане уцелела. Вот так я и стал бомжом подрабатывать в подземном переходе. А потом дом заброшенный нашел. Там и живу сейчас, – замолчал Геннадий, будто бы захлопнул книгу, дочитав ее до конца.
– А мы, Гена, через полгода после рождения Марусички решили объединить наши с дочерью квартиры, чтобы жить одной семьей, – наконец нарушила молчание Инна, переводя разговор. – Купили в новом доме современную двухуровневую квартиру. На первом – гостиная, кухня, столовая. На втором – две детские и моя комната. У зятя – рабочий кабинет и спальня. Большая, светлая квартира, – оживленно проговорила она.
– Ксюша с мужем часто уезжают на раскопки, иногда по три месяца. Ты же помнишь, наша дочь и зять археологи. Так что я с Ерёмушкой и Марусей нянчусь. Ты уже их видел, – улыбнулась Инна. – Сейчас они уже подросли. И я год назад вышла на работу. В детский садик. Врачом подрабатываю. В хосписе не смогла больше работать. Выгорела изнутри…
– Понимаю. Находится постоянно среди больных людей видеть боль и смерти не каждому вынести дано, – упавшим голосом промолвил Геннадий и немного помолчав, спросил: – Инна, позволь узнать, а кто твой муж?
Инна удивленно вскинула бровки, глядя на Геннадия.
– Ну, если верить штампу в паспорте, то моим мужем пока числишься ты. Я так и не решилась подать на развод, да и ты, кажется, тоже, – с нарочитой бодростью подытожила Инна. – А почему ты об этом спрашиваешь?
– На твоем пальце обручальное кольцо, а вчера ты назвала Марусю своей дочкой. Но у нас же не была только одна дочь – Ксюша? Я подумал, что ты вышла замуж, – недоуменно произнес Геннадий.
– Нет, Гена. Через две неделю после твоего последнего звонка я почувствовала себя плохо: тошнота, головокружение, постоянная сонливость. Сначала я списала это на переутомление и нервный стресс. Но оказалось, что я беременна. Третий месяц пошел. А поздней осенью родилась Маруся – мой лучик света, которая помогла мне забыть обо всем и вернула к жизни.
Геннадий застыл, словно изваяние, его глаза, полные изумления, впились в Инну. Услышанное казалось немыслимым. Он закрыл лицо ладонями, и из-под них хлынули слёзы – слёзы, омывающие душу радостью.
– Значит, Маруся... моя дочь? – переспросил Геннадий, словно пытаясь закрепить эту невероятную истину.
– Да, Маруся твоя дочь, – Инна ответила с непоколебимой уверенностью.
– Инна, солнышко! Какая радость! – воскликнул Геннадий.
Он уже готов был вскочить, чтобы подхватить Инну на руки и закружить её в вихре счастья, но сдержался. Вместо этого он извлёк свою верную губную гармошку и заиграл их вальс – мелодию, которая связала их судьбы. Звуки, окрашенные новой, светлой грустью и безмерным счастьем, полились, словно живое дыхание. Посетители кафе разом обернулись, заворожённые, и замерли, внимая этой хрупкой, пронзительной мелодии.
Приподнявшись, Геннадий протянул Инне ладонь. Она несмело поднялась, озаренная улыбкой при виде забавного выражения на лице мужа. А он, прижав гармошку к губам и наигрывая вальс, другой рукой нежно обнял ее за талию. И они закружились в танце, словно много лет назад, сбросив с себя бремя времени, забыв обо всём, кроме волшебства музыки и вновь расцветшей любви.
Всем доброго вечера, мои дорогие подписчики и гости!
От всей души благодарю вас за то, что вы здесь, за ваше внимание и время, которое вы посвятили чтению. Эта часть получилась довольно объемной, но зато теперь вы знаете о непростой судьбе Геннадия.
Если вас не утомила эта история и вам не терпится узнать, как сложатся дальнейшие судьбы наших героев, то продолжение уже на следующей неделе! Желаю вам приятного чтения!
Продолжение 👇